Чтение онлайн

В задней части салона Джек Ромер, упакованный в крепкий парусиновый мешок, просунул руку сквозь стянутую веревкой горловину и, не обращая внимания на покачивания и потряхивания, принялся ощупывать холодное металлическое днище.

Главк уже перестал насвистывать свои птичьи трели. Сейчас он как будто расхваливал разный товар, как много-много лет тому назад. «Яблочки-ранетки, ягода-смородина!» – вопил он, вновь переживая славу и радость минувших деньков. Пенелопа громко хрюкнула – молния ударила в подстанцию за окном. Один из трансформаторов взорвался фонтанами искр и повалился на дорогу, едва не задев задний бампер.

Главк не переставая выкрикивал слова, вроде бы не имевшие никакого смысла или хотя бы связи с их поездкой или опасностями: «Шнурки и джут! Пакля и очесы! Бумага, тряпки и старый чугун! Лук репчатый! Лук-порей! Кости и ЛЯРД!..» – в этот момент ударила очередная молния – «…Гипс и грунтовка! Шпатлевка для всех!»

Смрад ударил Джеку в нос, прогорклый и тяжелый; не та вонь, что шла от пота или от обернувшей его мешковины, а вонь из предыдущего прыжка, когда он сиганул слишком далеко, угодил в больной узел мировых прядей – распадающихся, захлестывающих друг друга петлями – вонь жуткого нечто.

Он знал, что за машиной что-то движется…

Похоже, что и Главк разделял это мнение. В промежутке между бессмысленными воплями – сейчас он добрался до москательных товаров: «Краска лазоревая! Синька! Индиго!» – он нагнулся было к своей партнерше, словно желая что-то сказать, затем встряхнул головой и вновь откинулся на спинку сиденья – плечи твердые, квадратные, странно даже подумать, что он способен голосом выразить свои чувства, какими бы они ни были.

Сомневаться нельзя – не время.

Пенелопа тем временем оторвала подлокотник и мяла его в руках как перезрелый банан, скручивая пластик и сталь. Глаза ее бессмысленно выпучились из окруженных жировыми валиками орбит.

Странный свет пылинками плясал возле их лиц.

Главк прикрыл рот ладонью, зажал пальцами нос и уставился перед собой широко распахнутыми глазами.

– Что это? – взвизгнула Пенелопа голосом перепуганной малышки из детсада.

– Восхитительно! – проорал Главк. – Власть и обязательство! Помолвка и обручение!

Его слова напрочь расходились с выражением физиономии: брови нависли, свинячьи глазки еще глубже просели в глазных впадинах.

Джек высунул руку по плечо и, извиваясь ужом, пытался пропихнуть голову.

– Как-как вы сказали? – пропищала Пенелопа.

– Что-то охотится на нас! Нетерпеливое, слишком долго ждавшее!

– На кого охотится?! Вы обещали, что нас это не коснется!

– Меня– то уж точно…

Главк виновато взглянул на нее, затем вывернул руль, съезжая на обочину, и добавил, с мрачным любопытством вперив глаза в зеркало заднего вида:

– Я пробовал свернуть с дороги – молнии как тумбы ног, сокрушающие ступни – они следят, поворачивают вместе со мной! Такого я еще не видел, поверьте мне, дорогая королева осиного зуда, – слыхом не слыхивал. Мы еще не успели сообщить о доставке, но я чувствую нечто иное, нежели Зияние. Алебастровая Княжна встревожена. На сей раз мы откусили громадный кусок – этого мальчишку! Нам одним не прожевать!

На Джека уже не действовал страх, он перерос его пределы. Приторная патока и ликер, сочившиеся из таланта Главка, протухли, превратились в уксус, который разъедал ноздри и мозги, открывая слипшиеся пучки ответвлений, мертвых петель мировых линий: ни одна из них не обещала ничего хорошего – точнее говоря, все они в один голос обещали только ужас.

Ныне происходившее не имело аналога – ни в жизни Джека, ни в жизни любых предков, чьи гены составляли его хрипящую от натуги плоть и кровь – вплоть до эпохи первобытной слизи.

ВАЛЛИНГФОРД

Даниэль поднял воротник на серой шерстяной куртке Фреда, передернул плечами и продолжил идти на запад, чувствуя, как буря копит мощь.

Резкий толчок – почти что ножевой удар – вновь обретенного здравого смысла сбил спесь и чувство довольства с этого нового тела. Да, буря охотилась не за ним – но кто сказал, что ее нельзя использовать как прикрытие? Он слишком расслабился, увлекся эмоциями и на время утратил бдительность – дурак, дурак!

Практически наверняка где-то неподалеку имеется еще одна мишень – еще один пермутатор. Или даже несколько. С другой стороны, подручный этого нечто, которое охотится за ними, вполне может положить глаз и на Даниэля. Ведь он особенный. Мне уже не снится город. Не знаю почему – не снится, и все.

Зловредный пастырь – кажется, так они меня именуют?

Молния выбелила фасады справа. До поворота к дому оставалась лишь пара-другая кварталов, но тут в витрине соседнего магазина электротоваров внезапно погасли все лампы.

Воздух зашипел.

Даниэлю пришлось чуть ли не силком тащить свое новое тело к заброшенному убежищу. Страх вызвал к жизни и Фреда – и тот, неприятно могучий, ни в какую не желал туда идти. Даниэль уже не мог взбрыкнуть в очередной раз, даже если бы обладал необходимой концентрацией и силой. Коррозия разъела все кругом. Не осталось ничего, кроме жутких, серых петель миров, притиснутых границей распадавшегося сегмента истории к тупику, за которым лежал мятый ворох судеб – разлохмаченных прядей фатумов, пропитанных кислой гарью тлена.

Чей-то голос – не его голос, и не Фреда. Тот уже успел забиться вглубь, подобно слизняку под камнем.

К чему так усердствовать, мистер Айрмонк?

Вдоль улицы метнулась молния – жаркая, слепящая – и вмяла пожарный гидрант в асфальт. Ударной волной Даниэля чуть не сшибло с ног, засыпало осколками разбитой витрины.

Он торопливо заковылял вперед, подвывая раненой шавкой.

Вам, сударь, уже давно назначили встречу.

Кругом носились, падали, визжали люди.

Даниэль вихрем обернулся. Какая-то старуха в обтягивающих рейтузах, потрясая сложенным зонтиком, тащила крошечного терьера, который лежал на боку и месил воздух лапами. Всякий раз, как собачонке удавалось встать на ноги, старуха дергала за шлейку с такой силой, что ее питомец валился вновь. Громадные дождевые капли – размером с теннисный мячик – перемешанные с зазубренными ледышками, сыпались с кипевшего неба.

До центра бури еще несколько миль…

Это лишь подол ее платья, только и всего. Ни в какое сравнение не идет с Зиянием. Ну как, ты вспомнил, Даниэль? Дурень несчастный… все вы, до последнего человечка. А ты в особенности.