Чтение онлайн

Но я не задержался с раздумьями. Нужно было спасать своих. В первую очередь, Лёнчика. Что? Перевязать рану, сделать обезболивающий укол, привести в чувство… Мои познания в скоропомощной медицине были весьма необширны.

Лёнчик находился в глубоком бессознательном шоке. Нельзя его тормошить. Но и ждать, медлить нельзя. В больницу бы его срочно, на операционный стол… Какая здесь, к чёрту, больница!

Я по-настоящему испугался и растерялся. Если что, не дай Бог!.. с Лёнчиком… Никогда себе не прощу… Что делать? Надо скорее — нести его… Куда?!

Лоб мой покрылся холодным потом. Я встал, огляделся, выбирая направление. В отчаяньи поднял голову кверху. Прямо над нами в прозрачной голубизне парила Стая. Из серебристо-блестящей она сделалась тёмной, похожей на дымный сгусток с пульсными фиолетовыми просверками.

— Ну что висишь, созерцательница хренова?! — зло заорал я на неё, — Любуешься, сволочь! Нравится картина? Небось, сама всё подстроила. Т-ты!.. Отрыжка высшего разума! Ты нас привела сюда. Помоги же, Бога ради! Ребёнок умирает! Что делать?!

Стая висела неподвижно, но сверкание в ней участилось, сделалось ярче. Неужели, в ответ на мои слова? Затем она принялась снижаться, зигзагово раскачиваясь, резко меняя цвета своих просверков: фиолет — серебро — медь — кобальт — рубин… С явными усилиями преодолевая ещё не утихшее энерго-бесчинство вокруг нас.

Я опять, во второй раз с тревожным удивлением разглядел вблизи её внутреннюю структуру: мириады мерцающих продолговатых элементов изменчивой формы, размера, цвета; элементы быстро, беспрерывно складывались в какие-то непонятные узоры-картины, картины рассыпались, собирались вновь, по-новому. Они были живыми и жили своей странной жизнью. Они составляли одну систему, один организм; организм, скорее всего, неорганический — энергетический, информный, какой-нибудь ещё… и организм, наверняка, небезразумный, во всяком случае, функционирующий по какой-то логической целесообразной программе. И программа его деятельности привязана к нам. Стая занималась персонально нами. Она встретила нас там, по ту сторону Каймы. Она сопроводила нас сюда и наблюдала за всем происходящим. Вот только вмешаться в происходящее она не сочла нужным, не захотела. А может быть, не смогла? Вероятно, Стая — не всесильна. Я вспомнил, как высоко она висела сегодня над школой. Возможно, её активная энергетика не смогла преодолеть тот дикий энергоинформный хаос, который сотворили мы, «зиждитель», все его люди. Даже сейчас она снижается с трудом и, как показалось мне, с неохотой.

Стая всё-таки снизилась, уплотнилась над Лёнчиком, уменьшилась в размерах. Потом быстро окутала лежащего Лёнчика, так, что его стало трудно различить в дымных размывах, в переливчатой кутерьме кусочков линий, спиралей, зигзагов, запятых-закорючек, в россыпях тонких колючих искр. И к тому же Стая вдруг зазвучала. Несколько густых консонансных аккордов из не совсем звуков… из звуков, несущих, кроме собственного звучания, акустических волн, что-то ещё, что не могло восприняться никакими органами чувств и воспринималось непосредственно мозгом, сознаньем, душой, то есть сущностными началами человека.

Это звучанье со своими подзвуками, надзвуками, внутризвуками… чем там ещё, плюс — завораживающее мерцанье, переливы-извивы неожиданно унесли меня из действительности, из текущей точки бытия. Куда? Я не сразу понял куда. Ну конечно… Эти аккорды были знакомы мне. Я уже слышал их — давно. Они только однажды прозвучали во мне в странной, тревожной связи.

Будь я постарше тогда, я бы, может быть, принял это, как знак, как веленье. Но я был юн и беспечен. К тому же, эти звуки были не из действительности, а всего лишь из моего сна. Я запомнил их, впечатлился ими и благополучно забыл. До сегодня. Боже!.. Понять бы мне тогда до конца, что увидел я в своём сне!

Это была последняя ночь в Зге перед нашим отъездом, перед нашей повальной эвакуацией. Завтра утром прибудет много-премного машин: автобусов для людей, грузовиков для вещей, и жители Зги покинут свой город. Мне было восемнадцать. Я предвкушал новую жизнь, новые впечатления. Я долго не мог уснуть, ворочался на своём диване и слышал, как за стенкой тихонько переговариваются мои родители. Я всё-таки уснул, и мне приснился полёт. Полёты во сне — обычное дело; что там во сне, когда мне и наяву доводилось летать.

Но то был совсем другой полёт. Я спасался от чего-то невразумительного, металлично-пластмассо-чешуйчато-кожистого, то ли машины, то ли существа, смехотворно нелепого «рыбо-летучемыше-вертолёто-планера». Но мне было не смешно, а досадно и неприятно. Эта штуковина пыталась догнать меня, не чтобы причинить вред — напротив, чтобы посадить на спину… взять на борт, словом, помочь мне лететь дальше. Поскольку сам я, в её понимании (она, оказывается, и понимать могла), лететь не мог, не умел, не хотел и не знал куда. Но я — мог, умел, хотел и знал. И поэтому всячески старался от неё отделаться, оторваться: закладывал крутейшие виражи, взмывал свечкой вверх, падал вниз камнем, прибавлял скорости. Она то отставала, почти исчезая у горизонта, то вдруг нагоняла меня — дурная назойливая махина — пыхтела, сопела, тарахтела, посвистывала за спиной.

Эти гонки были бесконечны, я устал от них и разозлился на себя. «Не можешь избавиться от какой-то неуклюжей коряги! Тогда лети с ней, пускай везёт, раз хочет». «Коряга» мгновенно услыхала мои мысли, услужливо подлетела снизу, и я уселся на тёплую, гладкую… кожу ли… чешую ли… обшивку ли…

Дальше полёт был спокоен и плавен, я отдышался, пришёл в себя, с любопытством оглядывал всё вокруг — куда это мы направились?

Но вокруг нас быстро темнело, наволакивались холодные тучи, не видать стало ни солнца, ни звёзд, ни Земли, даже свои вытянутые ноги я скоро перестал различать сквозь войлочный туман. Даже мысли, желания мои начали притупляться, затягиваться серой пеленой. Я терял ощущенье пространства, времени, самого себя.

— Да что же это! — собрал я всю свою волю, все остатки сил, — Скорее прочь отсюда! Убрать, прогнать эту живую-неживую гадость. Уб-бить… Разрушить, уничтожить её!

Я вскочил на ноги и стал озлобленно молотить пятками по тому, что было подо мною. Я лупил кулаками по полу-твёрдой полу-мягкой поверхности. Я пытался даже грызть зубами её. В руках у меня, откуда невесть, очутился нож, и я немедля всадил его в это…

Я почувствовал, что скольжу вниз. Тучи закончились, и внизу открылась земля с высоты орлиного полёта. Нелепое машино-животное подо мной вдруг развалилось на мельчайшие кусочки, исчезло, как ни бывало вовсе.

Но мне было не до радости, по этому поводу, потому что я падал. Я не мог, не умел летать. Я понял с изумленьем-ужасом, что это гнусное создание каким-то подлым образом украло мою способность к полёту, пока несло меня на себе. И, что со мной сейчас всё будет кончено…

Внизу я видел родную Згу, об которую мне суждено разбиться. Зга была очень красива. Яркая, ласковая зелень бесчисленных деревьев, цветные мозаичные квадратики крыш, блескуче голубая ленточка речки Згинки, прохладно лазурные пятнышки озёр.

Я смог разглядеть эту красоту и раньше времени не умер от страха, потому что вдруг услышал музыку, странную музыку, густые негромкие аккорды: во мне, в воздухе, всюду… Откуда она взялась? Впитывая эти аккорды, я падал — город наближался на меня…

То, что я увидел вблизи, было не так красиво, как с высоты. Совсем наоборот. Зелёная листва деревьев почему-то оказалась чёрной. И крыши домов почему-то были черны, изломаны. Я падал на какую-то школу, не мою школу, школу в другом районе города. Вид школы мне всегда был приятен, я любил школу и всё, что с ней связано. Но вид этой школы испугал меня больше, чем собственное падение. Она была выгоревшая вся дотла: проваленная крыша, закопчённые стены, мёртвые глазницы окон. Школьный двор: недобрые взблески солнца в битом стекле, обломки кирпича и шифера. Перевёрнутые, обглоданные огнём скамейки, бледный пепел цветочных клумб. И множество каких-то чёрных-чёрных больших уродливых кукол — целых… разломленных пополам… рассыпанных на куски… Ими покрыт почти весь школьный двор. Я падал прямо в их скопище. Что за дурацкие отвратные куклы? Откуда они взялись?