Чтение онлайн

— Я никогда больше к нему не пойду. Я не Балладеска. У меня ничего нет, кроме тебя, я сказала ему об этом, и он понял. Быть вместе с тобой — вот в чем заключается моя жизнь. Он знает, что я сказала правду. В нем же… есть нечто жуткое. Поначалу я даже приняла его за негодяя. Не понимаю, как ты мог с ним дружить. Ты, мой прелестный Ионатан.

— Был ли я его другом? Был ли и остаюсь ли другом ему? Он убил мою мать, я тебе рассказывал. Так началось его консульство. В тот момент он не знал, что ему делать дальше. Он колебался, такие колебания случались у него и потом, довольно часто; он всегда хотел освободиться от консульства; а за меня он держался. Для того и сделал меня своим другом. Мардук культивировал во мне боль, чтобы самому не пасть духом после того, как он уничтожил все, к чему был привязан: свои растения свои деревья, все те волшебные вещи, которыми занимался. Чего хочет от меня Мардук? Я для него — один из быков, металлических быков Марке: я должен пробуждать его память. Я должен реветь. Реветь от боли. Иначе все, чем он занимается, потеряет смысл. Консульская власть выпадет у него из рук. Возможно, сейчас его побуждает к деятельности одна лишь чистая жажда власти и он понимает, что сам перестал что-либо из себя представлять. Что ему остается лишь подыгрывать подлинным властителям, подревывать. А такого он не хотел бы — поверь, Элина, — потому и пускается во все тяжкие: расширяет границы страны и так далее. Чего же он хотел добиться с твоей помощью? Заманить мышь в мышеловку!

Элина отшатнулась от него, вскинула руки:

— Каким злым стал вдруг Ионатан! Ты ведь не злой человек.

— Еще какой злой. Я могу быть и злым. Когда я — без покрова. Это он набросил на меня покров, приспособил меня к своим желаниям. А каков я без покрова… Мне приходилось рычать от боли: на балтийском побережье я чуть не умер, да и после хоть раз в неделю, но выдерживал бой со смертью. Это он знал, и это оказывало на него благотворное воздействие. Я был Уральской войной. Он втиснул ее в меня — и тем насыщался. Картин ему мало; пирамиды из черепов, созданной Марке, — недостаточно. Когда он видит меня, когда я реву, он что-то понимает, он насыщается, и тогда ему легче глотать собственное безумие. Тогда оно кажется ему вкусным.

Она, испугавшись, схватилась за спинку стула, смотрела на Ионатана расширенными глазами:

— Из того, что ты говорил, я почти ничего не поняла. Но ты должен уехать. Это я вижу. Почему ты так долго оставался здесь, со мной?

Ионатан, в своих белых одеждах, молчит; медленно опускает голову.

Элина, сделав шаг к нему, тихо:

— Ты все-таки оставался из-за него.

Он не отвечает; сидит, подперев голову сцепленными руками.

— Я знаю, Ионатан: из-за него.

Он расцепил руки, тряхнул головой, подскочил к Элине, обнял ее:

— У меня есть ты. Я тебя люблю. Иди сюда. Ты моя жизнь и мой свет. Вы, волосы, — мое счастье. Нежная кожа. Ты, влажный рот. Моя шейка. И ты, изящная грудь: в тебя мне хочется заползти. А теперь, Элина, поцелуй меня. Я тебя снова обрел. Элина!

Его колени подогнулись:

— Я молюсь.

Она опустилась на пол рядом с ним:

— Ионатан, ничего не могу я тебе сказать. Мы так близки…

С того часа они снова повсюду ходили вместе. Держась за руки еще крепче, чем раньше.

РАЗРОЗНЕННЫЕ ОРДЫ передвигались по обезлюдевшим континентам. Особое, смутное томление гнало массы из переполненных градшафтов на восток, в русские разоренные степи. На этом чудовищном поле битвы — где когда-то смешивались огонь, отравляющие вещества, потоки энергии — люди перелезали через горы мусора, обходили подернувшиеся зеленой ряской болота, поднимали остатки человеческих скелетов и кости животных. Широкая низменность больше не выдыхала ядовитый газ. Дождь ветер снег солнце работали уже многие годы. Оказывали свое воздействие на это кладбище, дерзко решившееся зазеленеть. Ячмень рожь росли здесь как дикие злаки. В гигантском изуродованном регионе, изобилующем водой, к тому же отчасти затопленном вышедшими из берегов Волгой Доном Днепром, зародыши растений, эти погруженные в легкий сон существа, появились раньше, чем люди и животные. Грибы — маленькие крепкие дождевики и звездовики — расплодились сперва возле южных устий рек, на морских побережьях и на болотах; осенние бури заносили эти легкие шарики на опустошенный Север, разбрасывали их споры по голой земле. Сосны и лиственницы Юга посылали туда же свои крылатые семена. Травы танцевали под ветром, махали вихрами крылышками ворсистыми буфами, бесшумно спускались с лесистых склонов Урала, двигались от Крыма и Астрахани, из Польши и Галиции: воздушные струи гнали их на изничтоженную раздавленную русскую землю; травы поднимались и никли в зависимости от времени года. Они крутились; расстилались, как покрывало. Летали: в виде миниатюрных вертящихся дисков пластин цилиндриков винтиков; были пыльцой, пересекающей бесконечные пространства с помощью крошечных парашютов и парусов. Они падали; цветы травы злаки прорастали из овеваемой ветрами земли. От границ озелененных областей растения цветы и деревья проникали все дальше и дальше в мертвую срединную зону. Сила взрывов, произведенных когда-то с помощью ужасных огненных шахт, не расшатала фундамента Земли. Древняя Земля, как и прежде, дышала, вынашивала детей. Тогдашние горные выработки, хоть и могли «странствовать», не добрались до Солнца: оно по-прежнему поднималось утром из-за Уральских гор, согревало золотило облака. Луна — иногда красноватая, иногда с желтизной, а иногда белая, как освещенное зеркало — ночами тянулась вслед за Солнцем, по черно-синей беспредельности мерцающего звездного неба. Еще имелось здесь всё, что нужно для жизни. Резаные раны Земли, образовавшиеся вследствие взрывов, постепенно затягивались, края их соединялись. Клубы чадного дыма рассеивались. И все больше и больше разноцветных точек двигалось вдоль русел рек. Когда выходцы из греческих и румынских градшафтов, объединившиеся в малый народец, кочевали — на повозках, с детьми и скотом — по этой изрытой трещинами, напоминающей адскую бездну местности, они наткнулись на людей, каких еще никогда не видели. Широкоскулые желтолицые мужчины и женщины кочевали, как и они: тоже тащили за собой плуги, гнали лошадей и коров, рядом бежали собаки. Два народа воззрились друг на друга, но ничего плохого друг другу не сделали. Переселенцы с Запада потом еще часто встречали таких людей: китайцев бурятов монголов, преодолевших уральские перевалы. Греки и румыны заселяли эти земли бок о бок с ними.

У Северного моря распространялся вширь громадный городской ландшафт Гамбург, уже присоединивший к себе Любек и Итцехо[45] на севере, Бремен на юге. Гамбуржцы, которые поддерживали союзнические отношения с Лондоном, никакого переворота не допустили: власть их правящих родов после подавления нескольких мятежей только усилилась. Жители этого большого приморского градшафта содрогнулись от ужаса, узнав о приближении бранденбуржцев. Народные массы Гамбурга, хоть и отличались инертностью, настояли на том, чтобы на западе и на юге были сооружены оборонительные валы, которые позволят остановить чужаков, питающих враждебные намерения. Лондонцы понимали, что Гамбург для них опасен, однако английские сенаторские кланы предпочитали иметь дело с элитой нового типа: такой, как гамбургская. Лондон — правда, безрезультатно — направлял послов и к Мардуку, и к бранденбургскому сенату, и к предводителям отдельных тамошних орд. Британское правительство хотело предостеречь бранденбуржцев от нападения на Гамбург. И тут кому-то из англичан пришла в голову удачная мысль: использовать в своих целях фрондеров и оборотней из самого Бранденбурга. Оборотни давно уже тайно снабжались из-за границы необходимыми материалами; по указанию иноземных сенатов лаборатории Меки поддерживали с ними постоянную связь. Эти оборотни, потомки разгромленных правящих родов, рано начали вооружаться. Когда режим Мардука, вопреки их ожиданиям, окреп и сумел мобилизовать невероятную энергию, таившуюся в народе, оборотни смешались с воинственными ордами. Повсюду они образовывали отдельные группы, но в условиях ослабления центральной власти это не привлекало внимания чиновников.

Под Ганновером, рядом с лагерем Лоренца, оборотня и предводителя орды, приземлилось несколько самолетов. Прилетевшие англичане желали поговорить с самим предводителем. Среди них был негр огромного роста, с кожей темно-коричневого оттенка. Пока бледнолицые англичане, возглавляемые Теном Кейтсом, вели переговоры с главарем бранденбуржской банды, прогуливались между елями, а в полдень, устроившись на берегу реки, вкушали жесткую варварскую пищу — жаркое из какого-то подстреленного лесного животного, — этот чернокожий, которому не предложили участвовать в беседе, незаметно разгуливал по лагерю, а после сидел на песке, поджав под себя ноги и прикрыв глаза, и, казалось, хотел лишь одного: закутаться в какое-нибудь из тех пестрых меховых покрывал, что расстелили на земле англичане. Гости с улыбками и изъявлениями благодарности приняли бронзовые ступки и пестики, которые местные предложили им, видя, что они напрасно пытаются разжевать своими слабыми челюстями, черными пеньками зубов жилистое тушеное мясо. Англичане толкли мясо, превращая его в кашицу, и только потом глотали. У наблюдавших за ними бранденбуржцев лукаво поблескивали глаза. Сами-то они вовсю жевали кусали причмокивали языком; и даже разгрызали кости. Чернокожий, справлявшийся с мясом не хуже местных, не проронил ни слова даже когда Тен Кейтс, поднявшись на закате с земли, стал неспешно прогуливаться вместе с другими и вдруг, приобняв худощавого Лоренца, показал ему на самого негра, на Цимбо: дескать, этого они оставят здесь; бранденбуржцам он наверняка пригодится.

Как крокодил, который бесшумно скользит по поверхности прогревшейся воды, наслаждается солнечным теплом, равнодушно позволяет речным волнам захлестывать его, напоминает (что с близкого расстояния, что издали) зеленовато-коричневый древесный ствол, а на песчаном берегу, подсохнув, кажется серым шероховатым камнем: так же мало привлекал к себе внимание передвигающийся но лагерю Цимбо. Вечером, когда англичане улетели, он куда-то пропал. А наутро постучал в дверь Лоренца и, когда его впустили, неловко уселся на предложенный ему стул. Положил левую руку на стол; спросил, чем здесь стреляют. Рука кровоточила. Лоренц наклонился над раной: оказалось, негр ночью наткнулся на караульного, который разрядил в него заряд дроби. Плосконосый чужак пробормотал: «Жжет»; и позволил себя перевязать. Потом спросил гулко-басистым журчащим голосом, чем они тут занимаются. Белки его глаз сверкнули. Он рассмеялся и кивнул, когда Лоренц сказал, что они для виду готовятся к атаке на Гамбург, а между делом шпионят и загодя заботятся о том, чтобы в новых районах было разрушено не слишком много предприятий. Хозяин и гость опрокинули по рюмке коньяку. А что поделывает консул Мардук, и где он сейчас; существует ли еще сенат? Белый военачальник поспешно вскочил и притворил дверь. Мардук, объяснил он, держится на заднем плане, но доверять консулу нельзя: он хоть и кажется равнодушным, но вообще человек опасный. Цимбо опять что-то проворчал, показав налитые кровью белки. Лоренц стал настаивать, чтобы англичане быстрей оказали помощь. Цимбо из-под опухших век бросил на него насупленный взгляд и, обнажив на секунду крепкие желтые зубы, выскользнул за дверь. Целую неделю оборотни, полагавшие, что их час вот-вот пробьет, ничего не слышали об этом английском функционере. Потом они узнали, что он побывал в старой столице, разговаривал с самим Мардуком, а после посетил рудники в Лаузице. Время шло; когда Лоренц уже потерял надежду снова увидеть негра, тот вдруг объявился — в рабочем комбинезоне пришел со стороны шоссе Ферден-Целле, на котором располагались аванпосты бранденбуржцев. И опять начал слоняться по лагерю…

Гамбуржцы между тем перешли в наступление. Сумрачный месяц сентябрь… Гамбургский сенат — после того, как переселенцы из Бранденбурга начали просачиваться в Люнебургскую пустошь — перестроился и решил удовлетворить требование своего населения, испуганного тревожными сообщениями о восточных агрессорах. Жители приморского города полагали, что сумеют быстро покончить с этими варварскими ордами. Втайне от наблюдателей из Англии и дружественных континентальных стран сенат послал вперед горстку технических специалистов с наступательными орудийными установками, напоминающими прежние бранд-мачты, но компактными и транспортабельными. Эти отряды, выступив из Бремена, всего за несколько дней осуществили радикальную чистку прочесанных ими участков. Они углублялись не слишком далеко и двигались не очень широким фронтом, ибо власти хотели лишь отпугнуть бранденбуржцев, надеясь, что дальше все само собой образуется. Но солдат — после того, как они убедились в эффективности своих испепеляющих орудий — ничто не могло остановить. В Гамбурге сенат уже второй день бурно обсуждал вопрос о целесообразности продолжения войны и о том, как ее вести дальше. Наступающие же тем временем снова подсоединили провода к большим (тянувшимся из-за границы) кабелям, водрузили свои трансформаторы, экраны, концентраторы энергии на круглые вагонетки и отправились на северо-восток, в глубь Люиебургской пустоши. Кочевавшие в этом районе северные орды бранденбуржцев были уничтожены, а другие, ближайшие к ним, отступили к Аллеру и дальше — в Ганновер. Пустошь оказалась полностью свободной от восточных агрессоров. Приморский Гамбург от такой новости взбаламутился. Представители элиты были настроены воинственно: они хотели окончательно изничтожить бранденбуржцев. Бранденбургские банды уже откатились от Ганновера, Хильдесхайма, Брауншвейга. Еще раньше, когда в Бранденбурге множество мужчин и женщин вступило в действующую армию, там снова возникла потребность в синтетических продуктах, производимых фабриками Меки. С неудовольствием возвращались люди к потреблению нежной сверхкалорийной пищи, от которой почти отвыкли. Берлинский сенат с горечью констатировал, что из-за войны поля и угольные шахты лишились работников; но он также гордо заявил, что граждане сумеют преодолеть этот трудный период.

Когда бранденбуржцы отступили сначала в Ганновер, а потом дальше к востоку, оборотни сочли, что наступил подходящий момент для их удара. Свою главную задачу они видели в том, чтобы вызвать в стране голодную эпидемию. С этого они и начали. Через три недели после наступления гамбуржцев тысяча пятьсот человек, работавших на фабриках синтетических продуктов, покинули эти фабрики и устремились на армейские сборные пункты — под тем предлогом, что охвативший их боевой пыл будто бы не позволяет им долее оставаться на рабочих местах. Они хотели таким образом выиграть время и спасти свои жизни, ибо в условиях нехватки продовольствия катастрофа не заставила бы себя ждать. Этих людей принудили поодиночке предстать перед ошеломленными сенаторами, почти разгадавшими их намерения. В самих воинственных ордах саботажников поначалу встречали с ликованием. Но сенат вскоре разослал предостерегающие инструкции.

Тут-то Мардук и взял бразды правления в свои руки. Седовласый консул повел себя так, будто только и ждал подобного сигнала. Его старые враги — мужчины и женщины, связанные с аппаратами, с высокой наукой, — пожелали схватить страну за горло, разрушить результаты его трудов. Благодаря своей репутации и своим охранникам он сразу обеспечил себе руководящее положение в сенате. Он лично допросил задержанных; сказал им, что они — пособники скрывающихся оборотней и что их планы ему хорошо известны. Потом велел согнать все полторы тысячи человек, бежавших с фабрик, в ганноверский район Линден. Сто саботажников — в присутствии делегаций от всех орд, собравшихся на осеннем лугу — были по его приказу подвергнуты жестоким пыткам. Экзекуция продолжалась с полудня до вечера.

Назавтра, поскольку они так и не признали своей вины, Мардук вечером передал их — для умерщвления — солдатам. Об этом массовом убийстве за границей ничего не узнали, только в Гамбург просочились кое-какие сведения. Факты же были таковы: в тот вечер на европейском континенте впервые за несколько тысяч лет человеческие зубы снова разрывали человечью плоть, а человеческие губы лакали кровь. Неистовство воинов, которые в буквальном смысле рвали смертников на куски, было беспримерным. Убийство затянулось надолго. Тут сказалось наличие в крови бранденбуржцев африканских примесей. Воины и воительницы еще и в ближайшие дни пили вино из превращенных в чаши черепов. В соседних ордах вместе с яростью против врагов возрастало и такого рода сладострастие, отнюдь не шедшее им на пользу; поэтому Мардук в дальнейшем от подобных методов отказался. Определенно можно сказать одно: консул Мардук, внезапно вновь вынырнувший на политической арене как седой, утомленный жизнью человек, в те дни помолодел. Саботажников он велел заковать в наручники. Продукты питания рекомендовал экономить, а воинам предписывал в случае необходимости временно возвращаться на поля. И ордам, и их предводителям консул предоставил точную информацию о положении дел и сформулировал задачу: там, где возникнет голод, они обязаны сами заботиться о своем пропитании. Большая часть его вооруженной охраны отправилась защищать границу.