Чтение онлайн

— Я не хочу. Это не имеет смысла.

— Сжалься надо мной, Мардук. Посмотри на меня.

Чернота побежала вверх по его затылку и голове. Мозг наполнялся плотной, все более плотной чернотой. Побелевшие губы проговаривали не вполне осознанные слова:

— Из окна. Я выпрыгнул из окна. Держи меня. Крепче. Я падаю.

Она трясла его. Тело было обмякшим. Голова покоилась у нее на плече. Дотронувшись до плеча, она обнаружила влагу. Свершилось: Мардук — у нее на плече — плакал.

Приподнять его голову она не могла. Сквозь него снилось: «Я падаю. Вдоль следа колеса. Вдоль дороги в полях».

Он шевельнулся. Расправил плечи. Она смотрела в его расширившиеся зрачки. Он уже знал, что шел по ее следу со времени лагеря в Линдене, с момента, когда отправил ее в тюрьму.

Она держала его очень крепко, изучала заросшее щетиной потухшее лицо. Выдыхала-настаивала:

— Мардук. Прости. Посмотри на меня.

— Я смотрю.

Его жесткая щека у ее щеки, шея подалась назад:

— Искусительница!

— Не искусительница. Я не змея. Смилостивься над собой. Пожалей себя. Пожалей… меня себя.

Он высвободился. Пристально посмотрел ей в глаза. Встал на ноги; пробормотал, сильно побледнев, глядя на нее сверху вниз:

— Сейчас, сейчас, сейчас… Элина! Сейчас упаду!

И качнулся вперед-назад. Грохнулся, как подкошенный, навзничь: опрокинул стул, увлек его за собой. Лежал на полу, поверх спинки стула. В глубоком беспамятстве. Стул она из-под него вытащила. Приложила ладонь к его рту: ощутила теплое дыхание. Щеки у него побелели, рот раскрылся.

Уже второй раз лежал он перед ней. Она пощупала под головой. Крови не было. Она подложила ему под голову свою шапку.

Потом, вздрогнув, поспешно подошла к двери, прислушалась. Воин все так же стоял возле мусорной кучи, он ничего не слышал.

И когда Элина шаг за шагом вернулась назад, когда, возвращаясь, рассмотрела, как Мардук лежит на половицах в ее доме — серое бородатое лицо, длинное тело в белой овчине, — она вдруг, откинув голову и взмахнув руками, упала на него, поддавшись дикому-блаженному чувству. Мех она с себя сорвала. Кофту, сорочку сорвала со своей груди, прижалась оголенной кожей к его холодной влажной овчине. Тесно прижалась к нему всем телом, руками-ногами, обвила его, придавила собственным весом. Не обращая внимания, что с ним происходит. Гладила ему руки, приоткрыла овчину, поцеловала колено. Она распахнула-рванула овчину. Перецеловала все ребра, приникла, потерлась грудью о его грудь.

Разгоряченная, подскочила к окну. Открыла раму бесшумно-быстро, набрала пригоршню снега, снова закрыла окно; согрела снег во рту, подула на него; подбежав на цыпочках к Мардуку, встав на колени, принялась растирать снегом его лоб веки губы.

Для нее было душераздирающим счастьем, когда во сне он выпятил губы, лизнул снег. Она дала ему вдосталь насосаться. Держала снежок во рту. Он сосал из ее рта.

СПУСТЯ ЧАС Мардук вышел на крыльцо, отослал того человека. Сам, с Элиной, медленно побрел вслед за ним по улице. Смеркалось. Они прошли по лугу, затем через лес. На выходе из леса — тот, впереди, был уже едва различим — колени у Мардука подогнулись. Он опустился на землю. Полосы тумана наплывали от ближней реки. Мардук сощурил сумрачные глаза, повернулся к Элине.

— Красивая жизнь, — шепотом сказал он, — красивые деревья, красивый туман!

Она помогла ему встать, он погладил ее плечо.

— Почему ты так смотришь на меня, Мардук?

— Я не думал, что такое возможно.

Ее глаза сияли; он все еще боялся впасть в беспамятство и потому отвел взгляд от этих опасных глаз.

— Красивый туман, красивое дерево, красивый… — он привлек Элину к себе, — человек. Человек красив. Красивы его волосы. И пальцы. И уши. И шея.

— Так ведь все это всегда было.

— Человечьи волосы, человечья ладонь, искалеченное плечо! Как же я виноват перед вами…

— У меня есть еще одно плечо, Мардук.

— Ты, здоровое плечо, и ты — бедное, пострадавшее, — Мардук просит у вас прощения!

В болотах к югу от Гриндервальда Мардук снова принялся за свою работу. В этом районе желающих присоединиться к отряду не находилось: из-за опасности такого рода работы и сомнительной славы консула. Чтобы достигнуть ощутимого результата, нужно было отнять оружие у Цимбо и перешедших на его сторону воинов. Ганноверский отряд Мардука потерпел ряд неудач. Действовал с переменным успехом. Хрупкая Элина сражалась вместе с мужчинами.

Во время крупной диверсионной операции, которую возглавлял консул и которая закончилась уничтожением почти всего тяжелого оружия, принадлежавшего бандам (бывшим воинским ордам) на восточном берегу Эльбы, Мардук — сильный и хладнокровный, как благородный олень — перед каждой вылазкой сам снаряжал Элину. Они все носили зеркальную одежду и могли предпринимать что-то только в ясные солнечные дни.

Однажды, когда Мардук поправлял на панцире Элины зеркальные чешуйки (расположенные, подобно черепице, перекрывающими друг друга рядами; их надо было настраивать в зависимости от освещения, поворачивая, как корабельный парус), она приоткрыла уже застегнутый воротник и подняла с лица забрало.

— Стой спокойно, — попросил Мардук.

Она сбросила шлем, отошла от Мардука, заперла изнутри дверь комнаты:

— Не о панцире… Не о панцире думай. Обо мне!

— Мы сражаемся, Элина.

— Сражаемся. Но сражаемся-то мы. И потом, за что мы сражаемся?

— Ты сама знаешь.

— Я, среди прочего, — за тебя. Ты должен меня познать.

— Не сейчас, Элина.

— Сейчас. А то когда же? Прямо сейчас.

Когда они обнялись на соломе, он будто впервые увидел ее глаза, руки. Она, обхватив жестко-жилистое волосатое тело, бормотала:

— Нет во мне ничего, что бы не принадлежало тебе. Завладей всем. Все-все возьми! Без остатка.

Она нырнула в него, как в воду, размякла-растворилась.

Он выдохнул:

— Не называй меня больше Мардуком. Кто он вообще такой?

Она едва не умерла в его объятиях, хотела умереть.

Он лепетал, уткнувшись в ее ключицу:

— Я буду жить вечно. Буду жить вечно!

БОЛЬШАЯ диверсионная операция, предпринятая в районе Хельмштедта и Гарделегена[52], в результате которой изменившие консулу банды потеряли почти все свои тяжелые орудия, уменьшила число соратников Мардука наполовину. Тогда же погибла и Элина. Когда она, невидимая, направила оставшийся без охраны гигантский огнемет (вроде тех, что были в ее тюрьме) на проходящую мимо группу вражеских предводителей — с непростительным легкомыслием, ведь ничто не мешало ей просто уничтожить аппарат, — пламя перекинулось на нее, испепелило и ее, заодно с теми мужчинами.

Мардук подгонял вернувшихся. Нужно было торопиться. Теперь Цимбо, который еще владел оружием, обладал громадным преимуществом по сравнению с прочими бандами и мог легко подчинить их своей власти. Люди Мардука во время последней операции захватили мало аппаратов, их зеркальная броня сильно пострадала. Попытка атаковать лагерь Цимбо, прекрасно укрепленный, была отчаянным риском.

И попытка эта не удалась. С самоубийственным мужеством сражались атакующие — горстка человек в пятьдесят, еще сохранявшая верность Мардуку. Как машина, как локомотив, который не думает о собственной безопасности, а просто несется вперед по рельсам и, столкнувшись с другим поездом, разбивает его и себя: так же и они с отчаянной смелостью устремлялись в атаку (часто — ясно различимые в своей поврежденной зеркальной броне) и изничтожали, ударами или выстрелами, чувствительные потроха аппаратов, до которых им удавалось добраться.