Чтение онлайн

Добравшись до мыса Лаунга-нес (Длинный нос), северо-восточной оконечности острова, моряки решили с помощью того слабого кабеля, который тащили за собой, передать радиосигналы и словесное сообщение на континент. И тут выяснилось, что передача словесного сообщения из-за каких-то атмосферных помех невозможна. Ответные сигналы тоже не поступали; даже при пробных трансляциях на расстояние всего в несколько километров радисты с разных судов не понимали друг друга. Воздух вблизи от источников выброса горячего пепла, от вулканических огненных фонтанов был взвихрен. Пришлось послать в открытое море летателей, которые пролетели много миль на восток, прежде чем преодолели окружающую остров зону высокого напряжения и нашли место, откуда можно было посылать сообщения на континент. Суда искали порвавшийся энергетический кабель. Ведь по ту сторону океана в этот кабель продолжала поступать энергия. Поисковые суда долго пытались нащупать кабель, двигаясь с юга; ближе к северу они наткнулись-таки на его конец — возле песчаной банки, которую прежде, по дороге сюда, им пришлось обогнуть. Без всякого внешнего признака поступающая в кабель энергия теперь уходила в почвенную складку на дне океана. Большой кабель — зажатый задушенный порванный — лежал между донными камнями, накалял-разъедал песок. Поисковые суда, приблизившись с юга, воспользовались имевшимся у них запасом энергии и отделили кабель от породы, в которую он вплавился; при этом поднялась такая высокая волна, что их отнесло в сторону от места аварии. Они тогда по широкой дуге стали огибать остров, удлиняя кабель, — и наконец, к западу от мыса Лаунга-нес, вошли в спокойный Тистиль-фьорд, где, как выяснилось, Де Барруш сосредоточил остатки эскадр.

Прибывшие на новых судах ожидали, что их примут с распростертыми объятиями. Но и начальники эскадр, и команды вели себя очень сдержанно, были заняты ремонтом кораблей и машин, подсчетом запасов; если они и обменивались с новичками парой слов, то только по делу. Лица этих исландских первопроходцев были совершенно черными, опухшими. Мелкий порошкообразный минеральный пигмент, который выбрасывали вулканы, проникал в обнаженную кожу лиц и рук так же глубоко, как тушь, вводимая при татуировке. В результате возникали сильные воспаления. Больше всего пострадали те люди, которые в первые дни после взрыва вулканов летали в запыленном воздухе без защитных масок. Теперь они лежали или стояли в чревах своих кораблей, стонали в темноте: их щеки лбы губы стали бугристыми, толстыми; веки отекли. Если же кто и мог разлепить веки, роговица под ними почернела, как все лицо; конъюнктива была нашпигована каменной пылью. Несчастные боялись моргнуть, ибо при каждой такой попытке ранили внутреннюю поверхность век; в уголках глаз у них виднелись капли крови.

Новой эскадре сообщили, что остров раскололся в направлении северо-восток — юго-запад, от бухты Хьерад до Кверк-фйоля; затем — еще раз, от Воина-фьорда до вулканического поля Дюнгйа. Клинообразный участок между двумя трещинами был затоплен водой. В центральной части острова вулканы, расположенные по краю Оудаудах-рёйн, проломили коренную подстилающую породу, гигантски расширили свои кратеры за счет трещин и воронок от взрывов. Старые кратеры затем полностью разрушились. Зато непрерывно образовываются и исчезают новые лавовые конусы… Разведчики старых эскадр установили, что огненные поля уже начали покрываться толстой лавовой коркой. Огонь сворачивался, как сворачивается кровь, вытекающая из порванного кровеносного сосуда. Однако из недр острова и из прибрежных вод все снова и снова выбрасывались массы расплавленной лавы.

Эскадры разделились. Группы ветеранов и вновь прибывших были перераспределены, перемешаны. Расширить на запад зону пожара, полыхающего в центральной части острова, — такое не представлялось возможным. Группа судов, оставшаяся в Тистиль-фьорде, получила здание: не допускать интенсивной крустификации выброшенной магмы; посредством взрывов облегчить доступ к огненному полю; вести наблюдение за полыхающим участком земли между бывшим озером Мюватн и глетчером Ватна, включая Оудаудах-рёйн.

В начале июня Южная эскадра, которой командовал строгий Кюлин, покинула спокойный Тистиль-фьорд и направилась, огибая побережье острова, сперва на восток, а затем на юг. Светловолосый Кюлин стал жестким и молчаливым, как и другие. Если бы сейчас кто-то попросил его повторить горькие слова, сказанные им в связи с уничтожением здешних туземцев, он бы эти слова и не вспомнил. Вымпелы на мачтах, пестрые костюмы, которыми отличались вновь прибывшие, — от всего этого пришлось отказаться. Тихо было на транспортных судах. На технических же шипели машины. На всех кораблях эскадры, стоящих или плывущих, люди передвигались по палубам только в защитных масках, их с головы до пят покрывал слой сажи. Если они хотели выпить на свежем воздухе воды, вода превращалась в грязь. Если хотели съесть кусок хлеба, он оказывался утыканным острыми вулканическими иголочками. Моряки ели и отплевывались. А из брюха судна доносились стенания: ослепших больных с воспаленной кожей; потом еще тех, кто заболел, надышавшись сернистыми испарениями и пылью, и теперь мучился, хватался за грудь, кашлял, кашлял, корчился, отхаркивался кровью. О континенте никто не заговаривал. Люди вообще по большей части молчали, но упорно старались держаться вместе.

Корабли Южной эскадры, двигаясь медленно и далеко за линией непосредственного воздействия курящихся вулканов, миновали бухту Хьерад. Они увидели — не снимая масок, — как встает на горизонте раскаленное солнце, окруженное кольцом. Слепяще-золотое, оно поднялось высоко в небо. Под ним пылали расцвеченные дикими красками облака. Люди парили над бескрайним серо-стальным морем. И не узнавали его. Это были уже не те воды, по которым они недавно плыли сюда, которые тогда бурлили под килями их кораблей. Моряки не отрывали глаз от воды — гигантского чудища с волнистой шерстью; пытались угадать, что у него внутри. И молчали. Когда на них брызгала влага, они не смеялись. Смахивали ее, отступали на шаг. Мужчины и женщины, умевшие обращаться с ужасными силами, скрытыми в машинах, в основном торчали по кубрикам: грезили, играли в карты, спали. Любая всплывшая наверх рыбина пугала их, делала задумчивыми и раздраженными.

С востока огибали они остров. Волнение на море улеглось. Казалось, их отгораживает от ветра огромная защитная стена. С острова им навстречу сверкала белая масса, сливаясь с горизонтально плывущими облаками; море уносило эту белую разбухающую массу все дальше. То были ледяные горы Ватны; они не пропускали сажу и громыхание вулканов, черная пыль не могла преодолеть их хребет. Корабли с молчаливыми командами, свернув на запад, вошли в пенистые прибрежные воды. Воздух снова начал вибрировать. Люди поднялись на палубы. Сжав зубы, слушали они отдаленный рокот.

Плоский берег с глубокими бухтами. Желтый солнечный свет, обтекаемый темными тучами. Странный багрянец, наполняющий человеческие сердца упрямством и дикой радостью, на северо-западе подмешивается, не ослабевая, к переменчивым краскам облаков… Когда стемнело, на небе осталась только зловещая багряная полоса, которая выманила всех моряков на палубы и по мере того, как корабли продвигались на запад, делалась все больше шире светлее. Люди, видевшие это багряное зарево, сжимали кулаки. Торжествующе смотрели они на воду, и дрожали от внутреннего напряжения, и, опять-таки, стискивали зубы. Ветер с берега гнал облака на юг, а вместе с ними — и дым от огнедышащих кратеров.

Ночь. Тогда-то и услышали моряки глухое ворчание и рокот, о которых не вспоминали с тех пор, как покинули запорошенный пеплом Тистиль-фьорд. У людей что-то стеснилось в груди, они уже не улыбались, втянули головы в плечи, даже дышать стали медленнее — так подействовало на них это ворчание. Они, пока плыли, почти забыли его. Их несла сила винтовых пароходов и собственная воля. Они хотели приблизиться к берегу. Но теперь рокота уже не было. Что-то с рычанием взорвалось и загромыхало. Громыхание доносилось откуда-то из невидимых мест на красной полосе горизонта. Но временами оно исчезало, заглушаемое треском, который подавлял всё вокруг, отторгая в небытие корабль… и море… море… и багряное зарево; заглушаемое будоражащим гулом, рожденным в земных недрах, который не прекращался, а периодически в течение нескольких минут сотрясал и море, и землю. Когда же гул смолкал, море и земля пребывали словно под наркозом. Хлопки свихнувшегося прибоя, серое вздрагивающее небо… Моряки, зажатые в тесном пространстве между мачтами, катушками проволоки, машинами, наблюдали, как стягиваются берега, как земля перестает быть землей. Побережье — протяженные ряды холмов и плоский штранд — погрузилось в море, которое вздыбилось высоко, словно башня, и черной приливной волной (прямой, словно проведенной по линейке) обрушилось на него под завывания отскочившего в сторону ветра. Потом опять вынырнула черная голая земля; холмы уже скатились с ее спины; она дрожала, постепенно успокаиваясь после столкновения с водной стихией.

Корабли отошли подальше от берега. Когда миновала ночь, они оказались в зоне вулканов Гекла и Катла, у юго-западного побережья. Вулканы можно было увидеть только когда ветер с моря ненадолго разрывал завесу черного дыма. Вот и Хеймаэй — один из четырнадцати скалистых островков архипелага Вестманнаэйяр; лежит он напротив похожего на озеро устья реки Маркар. Хеймаэй — самый большой из этих островов: половина квадратной мили по периметру. Прежде здесь жили люди; под кучами щебня, между вулканическими бомбами еще виднеются разбросанные остатки хижин, еще стоит церковь: невредимая колокольня, но крыша проломлена, внутри здание наполнено камнями, как ящик… В бухтах острова Хеймаэй, в нескольких милях от южного побережья Исландии, и столпились, ища укрытия, высокие транспортные суда (несмотря на удушливый воздух).

Потом легкие атакующие суденышки двинулись к берегу. Напротив них высился Мюрдаль-йокуль — Болотная гора, перекрывающая площадь в восемнадцать квадратных миль, еще недавно таившаяся под ледяным слоем. Крепко стоял Мюрдаль, проснувшийся вулканический массив. Ребра его торчали наружу: со всех сторон в склонах образовались трещины. Он выплевывал ленты из дыма и пепла и ими себя окутывал. Катла — дальше за ним — извергала темное пламя и часто скрывалась в собственном дыму. На сей раз людям не пришлось строить много мостов. Они рассредоточились вдоль побережья и оттуда, от осыпаемой горячим пеплом душной приморской полосы, стали продвигаться вглубь. Их целью был ряд действующих вулканов на реке Ска-уфта, от края ледника Ватна до реки Тьоурсау, возле которой восьмиглавая Гекла веками возводила свои стены, террасы, пропасти. Геркулес, который сейчас приближался к ней, пришел не для того, чтобы погубить эту Гидру, вымотать в борьбе и отрубить ей одну голову за другой, а потом попрать поверженное чудище ногами, выпотрошить и развеять по ветру раздувающиеся потроха. Нет, он хотел, наоборот, разозлить Гидру, заставить ее распахнуть одну пасть за другой и вытянуть, одну за другой, все шеи. Свою ярость должно было продемонстрировать чудище — ибо Геркулес хотел выманить его силу. Крепко держал он Гидру на поводке, тащил за собой… Однажды утром транспортные суда, стоявшие перед маленьким островом Хеймаэй, вышли в открытое море. В тот же миг тихие глаза аппаратов Кюлина уставились на гору.

Гекла, чья голова покоилась в облаках, подпрыгнула, будто хотела обрушиться в море. Ее стены, так долго возводившиеся — первый рубеж Марклидар, более высокие Бйол-фель Гра-фйоль Мел-фель, — были просто отброшены в стороны. Над горящей землей они полетели — этот Марклидар, эти Бйол-фель Гра-фйоль Мел-фель. Озеро Тоурис исчезло. В тот же час опрокинулась и Катла. Река Тьоурсау затопила вершину Тунгнау. Когда ледяная гора Эрайва на краю глетчера Ватна изогнулась в собственном пламени и растаяла в нем, не устоял на ногах ни один из людей, в тот момент огибавших остров — будь то на кораблях, бежавших в открытое море, прочь от архипелага Вестманнаэйяр, будь то на других кораблях, продолжавших плыть вдоль берега. Моряки-беглецы натыкались на провода или рычаги, растягивались на досках. Вместе с мачтами вантами трапами, за которые они хватались, чтобы удержаться, их швыряло по палубе. Корабли внезапно совершали прыжок вперед и потом — еще один, и потом — еще, в сторону: как собака, которая пытается допрыгнуть до руки, держащей кусок мяса. Корма выскакивала из воды; винты жужжали в воздухе, крутясь вхолостую; носы врезались в море. У судов, находившихся недалеко от берега, носы врезались в воду так глубоко, что корпус корабля сзади приподнимался и вставал косо, почти вертикально, — после чего опрокидывался набок или вперед, выбрасывая во взбаламученную воду людей бочки части оснастки. Море медленно набухало (под давлением разорванного воздуха), широкой волной набегало на берег, тяжело тяжело висело над бездной. Волны стряхивали на землю гребни пены. Отогнанное ветром от берега, море сворачивалось, как змей, раздувалось до гигантских размеров; в сумерках опять подползало к земле, всю ночь тенью набрасывалось на нее, выплескивало свою ярость — на утесы, обнажившийся штранд, кипящие лавовые потоки; растягивалось поверх них; успокоившись, отползало, отказываясь от всей добычи; опять сворачивалось в клубок и, вобрав в себя камни гальку пепел, приподнималось… дыбилось выше, выше… нарастало… а после снова всей мощью волн с шумом обрушивалось на землю, плюющуюся огнем.