Чтение онлайн

Орудия, минометы и пулеметы — все ощетинилось огнем с нашей стороны. В воздухе дрожал тот лающий и воющий гул, в котором трудно различить отдельные выстрелы.

Батов перестал ощущать вес своего тела: словно ветром выхватило его из окопа. Нет, он не пополз, не пригнулся даже, а в несколько прыжков подскочил к девочке, подхватил ее на руки и вернулся.

Оспин оторвался от пулемета. Сержанта поразил отчаянно злой вид взводного: бешеные глаза, добела раздутые крылья носа. Той добринки во взгляде, что приметил Оспин совсем недавно на чердаке, как не бывало. Попадись ему сейчас фашист — не помилует.

На дне окопа возле трубы валялась доска. Солдаты ее подкладывали под ноги, чтоб не стоять в грязи.

— Кривко! — позвал Батов. — Положи доску вот здесь, рядом с трубой... Подержи ее. — Батов передал ему девочку. Она вскрикнула и снова погрузилась в забытье. Батов снял шинель и, свертывая ее, увидел на борту кровь.

— Товарищ командир, — встревожился Кривко, — ранен ты.

— Это давно. Уже подсыхает, — мазнул по щеке Батов.

— Да нет, нет! Вон ниже ремня...

Батов взглянул на Кривко, у того в глазах слезы. Именно они и привели в себя Батова. Кривко, этот непутевый человек, проведший жизнь в тюрьмах и ценивший людей не за совесть, а за страх — этот Кривко прослезился!

Батов оглядел себя: гимнастерка ниже ремня разорвана. Брюки — тоже. Из бедра подтекает кровь. «Пока все идет очень удачно», — подумал он. Расстелил шинель и сделал так, чтобы постель сравнялась с трубой. Взял у Кривко девочку, уложил ее и приподнял белое в голубых колечках платье, окровавленное по всему боку. Трусики слиплись от крови. Пробита, видимо, тазовая кость.

— Пакет есть? — спросил он у Кривко.

— Есть.

— Бинтуй! — И пошел, шлепая по грязи, к пулемету.

Знал ведь, давно знал Батов о зверствах фашистов, читал о страшных лагерях смерти, о душегубках, о диких расправах гитлеровцев на русской земле, ненавидел их. Но до сих пор ему все еще что-то мешало сделаться по-настоящему беспощадным к ним.

Теперь, стоя рядом с пулеметом, он готов был кинуться на вражеские стволы, не считаясь ни с чем. И было удивительно, что солдаты еще не бросились в атаку, хотя на их лицах Батов читал то же, что переживал сам.

— Товарищ младший лейтенант, ваше приказание выполнено: пленные доставлены на сборный пункт, — соскочив в окоп, доложил Чадов.

— Теперь знаем, куда их девать, — сказал Крысанов, улыбаясь и показывая щербатые зубы. — Ух, сколь их там, сердешных, собрано!

— Ладно, — сдержанно бросил Батов. — Сегодня больше не придется вести пленных.

Из глубины улицы неслись две «тридцатьчетверки». Они на ходу били по немецким орудиям с фланга. Передний танк ударил по перекрестку — трамвайная коробка развалилась.

Как-то незаметно, осторожно подошел Кривко, тронул Батова за руку и, дождавшись, когда тот обернулся к нему, одними губами выговорил:

— Умерла!

Батов ничего не ответил, выдернул из автомата диск, набил патронами и, выскочив из окопа, крикнул:

— За мно-ой! — побежал вперед, прихрамывая, не оглядываясь.

Цепь поднялась за ним. Солдаты догоняли и обгоняли его.

Он злился на себя за то, что не может бежать быстрее. Торопился, старался не отстать от солдат и думал об одном: не упустить ни одного гада!

Где-то в порту все еще гремел бой, дымили пожары, слышалась ружейная и автоматная перестрелка. Но в районе действия шестьдесят третьего полка установилась непривычная тишина.

Как только рота, вернее, то, что осталось от роты, собралась вместе и расположилась в одном из более сохранившихся домов, Батов приказал сделать уборку в комнате, занятой взводом, послал Чуплаковых за водой, а сам свалился на пыльную кушетку и уснул...

Хороши, комфортабельны многоэтажные дома в большом городе: с электрическим светом, с водопроводом, с ванной, с канализацией и прочими удобствами. Но хороши они только до тех пор, пока безотказно действуют все нити, связывающие их в единое целое.

А как жалки и мертвы такие громады, когда порваны питающие их нити! Нет света, нет воды, не работает канализация. И совсем уж страшными инвалидами выглядят они с разбитыми окнами, продырявленными крышами, сбитыми трубами, изувеченными перилами на лестничных маршах и вырванными дверями.

Но солдат может жить всюду, в любых условиях приспособится. Чуплаковы откуда-то принесли четыре котелка воды. На столе затеплился неяркий огонек сальной плошки. Выбитое окно затянули плащ-палаткой. Осколков разбитого зеркала хватило на весь взвод, чтобы каждый брился перед своим.

Солдаты мылись, чистили оружие и одежду. Оспин пытался разбудить Батова — не удалось. Взводный что-то бормотал сквозь сон, отмахивался руками и спал, спал... Оспин накрыл его шинелью, которую тащил из окопа вместе со своей.

Принесли ужин. Снова пытались разбудить взводного. В комнату влетел Грохотало.

— Где Батов? — спросил он громко и, увидев на кушетке спящего, ухватил его за плечо, начал трясти.

— Не трожь ты его, товарищ командир, — посоветовал Крысанов, — устал шибко, да и раненый он.

— Как? Ранен?

Грохотало сдернул со спящего шинель, ощупал его.

У бедра рука угодила в липкую сырость.

— А ну, свет сюда дайте!

Милый-Мой поднял со стола плошку, осветил кушетку. На ней расплылось темное пятно.

— Подшибли, значит, — заключил Грохотало. Посмотрел на запачканную руку. Завернул гимнастерку на спящем. — И не перевязан... Так какого же черта вы смотрите! — крикнул он, обращаясь ко всем.

— Да говорили, говорили мы ему, — затараторил Боже-Мой. — Ничего, говорит, не больно. Высплюсь, говорит, и все пройдет.

— Пройде-ет! — уже одному ему сказал Грохотало. — Пройдет! А ты первый день на фронте, что ли? Не знаешь, к чему это может привести? — Он осторожно накрыл Батова и быстро вышел из комнаты.

Скоро появилась Зиночка Белоногова со своей санитарной сумкой. Она сбросила с Батова шинель, скомандовала:

— Мальчики! Быстро — воды! Стол подвиньте сюда. Свет — на край... Та-ак.

Солдаты повиновались ей во всем.

Зина сняла с Батова поясной ремень с пистолетом, завернула гимнастерку на грудь. Потянула заправленную в брюки нательную рубаху — спиной прижата к кушетке.

— Ну проснись, проснись, милый! Чего это ты разоспался? — толкала она Батова в плечо.

Тот открыл глаза. Удивленно посмотрел на Зину. Попытался подняться. Она удержала рукой, приказала: