Чтение онлайн

Услышав русскую речь, хотя и ломаную, Батов рванулся к женщине, но она испуганно отпрянула от него. Он вспомнил про пистолет в руке, спрятал в кобуру.

— Вы русская? — спросил он мягко.

— Да... О, да...

— А почему вы здесь? Почему не встречаете своих? Все русские встречают нас на этой земле с большой радостью.

— Я тоже радуйусь, но боюсь...

— Чего боитесь?

— Мой хозяин, командир этой школы, говорил, что всех руйски — вешать. Он сам бежал...

— Даже его бы не повесили, если бы он был здесь. Успокойтесь, пожалуйста... А почему вы так плохо говорите по-русски?

— О, я так давно из России! С революции...

— А где жили в России?

— Ураль... Троицк, слихали?

— Да, — обрадовался Батов, — знаю!

— О-о! Хорошо-о! — простонала женщина, рванулась было к Батову, готовая обнять его. Однако та пропасть, что разделяла их десятилетиями, не позволила ей сделать этого. Она сильнее прижала сухие руки к груди и, раскачиваясь, как от зубной боли, пыталась быстро рассказать о многом, но теряла нужные слова, запиналась:

— Я была служанка, кухарка купца Яушева... Слихали? Большой купец... Его дома и магазины в Троицке, Челябе, Омске — везде. После революции он бешаль в Польшу и меня с собой увез. Потом опять куда-то бешаль, а меня там бросил. До войны я жила у богатого поляка в прислугах. Потом немец взял Польшу, а меня взял вот этот генерал в прислуги...

«Вся жизнь в прислугах, без родины! — ужаснулся Батов. — У кого власть, у того она и в прислугах. Ради чего жил человек?»

С улицы послышался шум команд, подаваемых на русском языке. Это подошел полк.

— Идемте же встречать русских! Идемте! Женщина с трудом поднялась. Она все еще не может

успокоиться, вздрагивает, словно от холода.

— Выходите скорее на улицу! — громко крикнул Батов, спустившись до половины лестницы.

Когда он выскочил из дома, полк уже прошел площадь и в конце ее остановился на привал. Подполковник Уралов, стоя впереди группы своих офицеров, заканчивал краткую речь, обращенную к юнкерам и их командирам.

— ...Предоставляется полная свобода, — донеслось до слуха. — Будем надеяться, что честные немцы извлекут из этой войны полезный урок и впредь никогда не допустят в своей стране фашизма, который принес человечеству неисчислимые бедствия и привел Германию к катастрофе. Желаю вам вернуться к мирному труду, обдумать случившееся и правильно понять его...

Древко с белым знаменем еще покачивается сбоку каре. А другие знамена до земли склонились по команде немецкого полковника, а затем начали падать одно за другим у ног командира полка. Из строя цепочкой стали выходить немецкие офицеры. Каждый бросал свое оружие в кучу рядом со знаменами, а пройдя дальше, срывал погоны и петлицы с мундира. Полковник подает команду, и юнкера с треском рвут с себя различия. Каре рассыпается по площади. Военного училища гитлеровской армии больше не существует.

Наконец белое знамя тоже падает в общую кучу и прикрывает краем оружие, брошенное немецкими офицерами.

Стоя на углу площади, Батов увидел, как из ворот училища робко вышла женщина. Она остановилась у калитки, сложила высохшие руки на груди, не смея подойти ближе, и смотрела на русских солдат, то и дело смахивая слезы. А когда полк уходил с площади, она слабо взмахнула рукой. Но жест этот мало походил на обычный прощальный, и понять его смог бы не всякий.

Вторые сутки полк идет спокойно. Несколько раз, правда, приходилось разворачиваться в боевой порядок, но противник успевал бежать, не принимая боя.

Солнце еще не взошло, но уже осветило ясное небо, и на земле от этого стало совсем светло. Утро — ласковое, теплое, прозрачное. Лес наполнен птичьими голосами. Разговоров в строю не слышно. Солдаты рады мирной тишине и покою.

Голова полковой колонны выползает из леса. Впереди, справа, — высота. Она бархатисто-зеленая, нарядная. Воздух легок и до того прозрачен, что, кажется, на склоне высоты можно различить отдельные травинки. Тихо. Празднично.

Полк замедляет движение: хвост головной походной заставы еще не скрылся за холмом. Видно каждого солдата в хвосте заставы, даже можно разглядеть снаряжение.

Впереди пулеметной роты, как всегда, идет старший лейтенант Седых, а за ним — взводные. Володя Грохотало в новенькой офицерской форме. Он уже не рядовой, а младший лейтенант. Добавилась еще одна звездочка на погоне у Батова.

Батову легко. Даже отчего-то весело. Наверное, оттого, что ему девятнадцать лет. А еще оттого, что весна, и оттого, что жить хочется. Так бы и пить этот чистый пьянящий воздух, смотреть бы на бездонное подчеркнутое утренней голубизной небо, слушать бы птиц и мечтать. Мечтая, забываешь, что на боку у тебя — пистолет, что рядом за тобой идут люди с автоматами и пулеметами, следом за тобой катятся пушки... Все это никак не вяжется с праздничностью и тишиной природы, с ликующим настроением. Будто никакого фашизма нет на земле. Все люди хорошие, добрые.

Неожиданно где-то впереди ухает артиллерийский выстрел. Обветренные губы Володи автоматически считают:

— ...Три, четыре, пять...

Дико, нелепо рвет тишину взрыв снаряда, упавшего на восточный склон высоты.

— Издалека садит, — будто про себя говорит Володя. — Призадержать хочет... Пехота, видать, драпать не успевает».

Артиллеристы, обгоняя колонну, галопом гонят мохноногих коней. Ездовые гикают, сворачивают с дороги. Из-под конских копыт летят крупные лепешки сырой, липкой земли. Две пушки, мягко покачиваясь, огибают высоту и разворачиваются на северном склоне. Ездовые с лошадьми, оставив пушки, спешат в лес, в укрытие...

Снова ухнуло. Еще... Снаряды рвутся все выше и выше, взрывы подвигаются к вершине. Теперь отвечают и наши пушки.

Воздух перестает быть прозрачным и чистым, он поминутно вздрагивает, как от испуга. Бархатисто-зеленый склон холма уже изрыт черными и красно-лиловыми воронками, обезображен.

Стрелковые роты, огибая высоту с юга, уходят вперед. Пулеметчики, минометчики и батальонные артиллеристы остаются в резерве. Подразделения отступили назад, в лес. Сошли с дороги.

Батову не хочется уходить с опушки. По-мальчишески чуть приоткрыв рот, он следит за разрывами снарядов, которые долбят по высоте, уродуют ее, но до леса почему-то не долетают.

Туда, к высоте, где бьют пушки, бегут санитары. Вон показалась санитарная повозка. Значит, уже есть за кем. Почти задев Батова сумкой, туда же пробежала Верочка Шапкина. Сумка большая, а Верочка маленькая.

— Ни пуха ни пера, Верочка! — крикнул ей вслед Батов.

— Катись ты, Алешенька, со своим пухом! — даже не повернулась, на ходу подхватила рукой сумку и еще быстрее пустилась к батарее. Ее крепкие полные ноги в кирзовых сапогах часто-часто перебирают по мягкой зелени. Батов не может оторвать от нее взгляда. Темные волосы с каштановым отливом выбились из-под пилотки. Батов мысленно видит ее лицо, чуточку курносое, свежее, розовое, с яркими детскими губами.

Он ловит себя на том, что ему очень хочется побежать за ней. И не важно, куда бежать, лишь бы вместе.

«Неужели ей все одинаково безразличны?» — думает Батов, вглядываясь в «колобок», который все катится по подножию высоты, становится меньше и меньше, а потом скрывается за зеленым горбом...

И вдруг — тишина. Перестали рваться снаряды, перестали стрелять пушки. В тишину исподволь врезался какой-то монотонный гул. Самолеты? Нет, не самолеты. Что-то другое. Скорее всего танки. Они идут с востока, И оттуда, с востока, поднялось солнце. Оно окатило живыми лучами высоту, сделало ее снова ярко-зеленой, праздничной. Даже воронки на ней не кажутся теперь такими безобразными.