Чтение онлайн

— Каково здесь? — спросил я у незнакомых тюремных собратьев.

Как и в любой другой федеральной тюрьме, — ответил один из мексиканцев.

— Я думал, этой тюрьмой заправляет иммиграционная служба, — запротестовал я.

— Нет, ею заправляет Бюро тюрем. Тебе сильно повезет, если увидишь кого-нибудь из службы иммиграции. Парень, это просто еще одна тюрьма.

Меня освободили от наручников, заполнили десятки документов, сфотографировали и сняли отпечатки пальцев, провели медицинский осмотр, ощупали тело и все его доступные наружному исследованию полости, выдали тюремную одежду и определили меня в камеру. Моим сокамерником стал пакистанец, который боролся против депортации, добиваясь политического убежища. В тюрьме томились почти тысяча заключенных разных национальностей: нигерийцы, ямайцы, непальцы, пакистанцы, китайцы, шриланкийцы, вьетнамцы, филиппинцы, лаосцы, испанцы, итальянцы, израильтяне, палестинцы, египтяне, канадцы, жители Центральной и Южной Америки. Большинство отбывали срок за преступления, связанные с наркотиками, и проводили все свободное время, обсуждая будущие сделки.

— В эту страну больше ничего не повезем, — слышал я частенько. — В Европу и Канаду — вот куда надо везти. Там не дадут большой срок, если попадешься. Они не все козлы, как американцы.

Тайно разрабатывались сделки. Многие, я уверен, осуществятся.

Мексиканец оказался прав насчет сотрудников иммиграционной службы. Напрасно я старался. Нам разрешалось звонить, и я связался с консулом Великобритании.

— Да, Говард, ваш паспорт отправили. Родители попросили передать, что любят вас. Они оплатили билет с открытой датой вылета, и его тоже отправили.

В конце концов я нашел сотрудника иммиграционной службы.

— Да, мы получили твой паспорт и билет, но они затерялись. Не дергайся. Мы решаем этот вопрос. Отыщутся.

По всей видимости, билеты и паспорта всех заключенных на какой-то стадии терялись. Нужно было просто ждать и не нервничать. Мы ничего не могли с этим поделать.

Было позволено пользоваться кассетным плеером. Я приобрел себе такой и каждый день отмахивал тридцать километров на беговой дорожке, слушая по радио забытые мелодии. Моя дочь Франческа, которой уже было четырнадцать, регулярно писала мне в тюрьму, что любит проигрывать мою коллекцию пластинок. В фаворитах числились Литтл Ричард, Элвис Пресли, Уэйлон Дженнингс и Джимми Хендрикс. Скоро мы сможем заводить диски вместе, и она познакомит меня с новой музыкой, которую я пропустил. Я загорел, меня одолели ностальгия и скука. За три дня до предполагаемой даты освобождения, 25 марта, я вышагивал по беговой дорожке, слушая новоорлеанского диск-жокея, который восторженно рассказывал о недавно прогремевшей британской группе Super Furry Animals. Ребята были из долин Уэльса. Слушая их, я захотел домой, и вдруг тюремный репродуктор протрещал: «Маркс, 41526-004, зарегистрируйтесь в иммиграционной службе!»

— У нас ваш паспорт и билет, — сообщил сотрудник иммиграционной службы. — К вашему отъезду все готово. Конечно, мы не можем назвать вам точную дату, но это будет скоро.

Настал и прошел день освобождения, минула еще неделя или около того. «Это делишки Ловато, — подумал я. — Он подговаривает дружков из УБН, чтобы меня не отпускали».

В четверг, 7 апреля, Комо, таец, который противился депортации семь лет и уже семнадцать лет гнил в тюрьме, выбежал мне навстречу:

— Бритиш, ты в списке! Сегодня вечером уезжаешь. Около часу ночи. Пожалуйста, оставь мне плеер.

Комо убирал офисы тюремного персонала и поэтому имел доступ к секретной информации. Он уже владел двумя десятками плееров, которые пытался всучить новичкам. Каждому старожилу, мотавшему долгий срок, требовался надежный приработок. Однако новости настолько обрадовали меня, что я тут же отдал плеер.

— Удачи тебе, Комо! Может, увидимся когда-нибудь в Бангкоке.

— Я никогда не поеду в Бангкок, Бритиш. Меня там убьют. Я американец. Останусь здесь.

— Здесь тебя тоже убьют, — сказал я, — но гораздо медленней и болезненней.

— Медленно — это хорошо, Бритиш, а очень медленно — еще лучше.

Я не рискнул никому сообщить про свое освобождение. Что, если это неправда? И потом, телефоны прослушивались. Узнав, что я уезжаю, власти могли бы вмешаться в мои планы.

Той ночью еще восемь человек покидали тюрьму: американизированный нигериец с британским подданством и семеро южноамериканцев.

— Тут все твое имущество, Маркс?

У меня было около сотни долларов, шорты, маникюрные кусачки для ногтей, расческа, зубная щетка, будильник, двухнедельной давности документы, подтверждающие дату моего освобождения, кредитная карта, которой я мог пользоваться в тюремных торговых автоматах, и пять книг, включая одну, написанную обо мне, «Охота за Марко Поло».

— Да, это все.

Я положил деньги в карман. Впервые за последние шесть лет. Странно. Как часто я буду вспоминать это? Впервые за шесть лет. Деньги, секс, выпивка, косяк марихуаны, ванна и индийское карри. Все за углом.

Остальные мои вещи положили в картонную коробку. Мне выдали пару голубых джинсов не по росту (штанины были сантиметров на тридцать длинней, чем нужно) и необычайно тесную белую футболку. Это называлось «принарядить», подарок от правительства США тем, кто вновь входит в свободный мир.

На нас надели наручники (цепей не было) и затолкали в маленький фургон. Затем мы подобрали еще двоих ребят с другого тюремного выхода. Один выглядел как латинос, другой скорее как европеец. Все молчали, воодушевленные собственными мыслями. Зашумел двигатель, и фургон направился к Хьюстону. Только начинало светать. К девяти часам мы чувствовали себя как сардины в консервной банке, которую поджаривают на огне. А к десяти уже сидели в огромной камере временного содержания в международном аэропорту Хьюстона, в окружении более полусотни преступников-иностранцев. Европеец спросил нигерийца:

— Ты откуда? — У него был сильный южноуэльский акцент. Я еще не встречал уэльсца в американской тюрьме и не слыхал, чтобы они там попадались. Я знал очень мало американцев, которые вообще слышали об Уэльсе.

—Ты из Уэльса? — прервал я.

—Да, — сказал он, глядя на меня с сильным подозрением.

—Я тоже.

—М-м-м! — Подозрение крепло.

— А из какой части? — полюбопытствовал я, немного подпустив акцента.

— Суонси, — ответил он, — а ты?

— Из Кенфиг-Хилл, сорок километров от тебя. Он заржал:

— Неужели это ты? Боже всемогущий! Христос бы прослезился! Чертов Говард Маркс! Гребаный Марко Поло. Так они тебя отпускают? Это чертовски здорово! Приятно познакомиться, приятель. Меня зовут Скугзи.

Мы долго болтали. Скугзи тоже только что отбыл срок за наркотики.

— Моя жена долго работала в наркологическом центре в Суонси. Вот уж действительно идеальная парочка. Я их подсаживаю, она снимает. И мы как бы друг друга поддерживаем.

Воспоминания о южноуэльском юморе часто помогали мне пережить тяжелые времена в тюрьме. Теперь я слышал его вживую. Я возвращался к корням, а они тянулись ко мне.

Нигериец, смутившись, запоздало ответил на первый вопрос Скугзи:

— Я живу в Лондоне. Туда меня депортируют. Никогда больше не вернусь сюда. Они забрали у меня деньги, собственность, бизнес. Только потому, что кто-то, с кем я не был знаком, поклялся на суде, что я продал ему наркотики.

Знакомая история. Слишком хорошо знакомая. Количество депортируемых в переоборудованном летном ангаре уменьшалось.

— Кто-нибудь еще летит в Лондон? — поинтересовался Скугзи.

В Лондон не летел никто.