Чтение онлайн

Сююн-Бике обрушилась на Кучака, который молча сносил упреки, не в силах поднять глаза на разгневанную госпожу. Только чуткие ноздри степняка подрагивали хищно, будто у волка, смиренно принявшего укус рассерженной волчицы.

— Ты добиваешься того, чтобы тебя ненавидели еще больше прежнего! Ты хочешь, чтобы Аллах отказал мне в своем покровительстве! Казанцы не привыкли к подобному обращению!

— Я защищал твою честь, бике. Они говорили о тебе худые слова, — сделал улан попытку оправдаться. — Будто бы ты — слуга царя Ивана.

Глаза Сююн-Бике вспыхнули гневом:

— Разве я способна предать Казань?

За окном раздавался настойчивый голос муэдзина, который звал правоверных на молитву. Сююн-Бике подошла к узкому, словно бойница, окну и увидела, как со всех сторон к мечети потянулись мусульмане. Они совсем не походили на разъяренных людей, какими были всего лишь несколько дней назад.

— Мы не должны враждовать между собой, рать царя Ивана уже у самой Казани. Наши сторожевые отряды встретились с урусами у Васильсурска. И скоро их воинство будет здесь.

— Аллах будет к нам благосклонен, он не допустит, чтобы гяуры вошли в Казань, — уверенно ответствовал Кучак.

— Я думаю о другом: сумеем ли мы победить гяуров, если у нас у самих нет единства? — гнула свое Сююн-Бике.

Кучак удивился:

— Ты говоришь так, словно хочешь примириться со своими недоброжелателями — Кулшерифом и Нур-Али Ширином? Ведь они по-прежнему настаивают на том, чтобы ханом стал кто-нибудь из прямых наследников Гиреев, но их не устраивает двухлетний Утямыш-Гирей.

Сююн-Бике покачала головой:

— Они по-своему хотят для Казани благополучия и должны понять, что сейчас наши раздоры вредят ханству! Я попробую убедить их в своей правоте… Они видят во мне женщину, а не правителя. Им хочется сильной власти, чтобы спасти ханство. А такую власть, по их мнению, может дать только Оттоманская империя.

— Действительно, султан Сулейман нам ближе, чем гяуры.

— Султан Сулейман будет видеть в нас только подданных!

Кучак отмолчался.

Затишье вскоре было нарушено. Народ не скрывал недовольства правлением Сююн-Бике, и даже на базарных площадях кричали о том, что казанцы скорее будут служить урусскому хану, чем женщине. Простые мусульмане и знатные карачи в один голос проклинали Сююн-Бике и грозили ей расправой.

Правительство царя Ивана, прослышав о волнениях, посылало в ханство лазутчиков, рассылало грамоты по всем улусам, призывая служить русскому государю Ивану Васильевичу, обещая при этом невиданные блага: «Эмирам даю богатое жалованье и земли новейшие, простолюдин освобожу от кабалы и наделами не обижу».

Многие из казанцев тайком оставляли родные края, чтобы заполучить плодородные земли и попытать счастья в чужой Московии.

Поздно ночью, под проливным дождем к Казани наконец подошло воинство государя Ивана Васильевича. Полки разместились лагерем на Гостином острове, в том месте, где Волга, сделав петлю, вбирала в себя прозрачные воды Казань-реки. Отроки валились от усталости и, едва разбив шатры, засыпали. Только царев полк остался стоять в заставе, охраняя спящих. Перво-наперво на берегу были поставлены походная церквушка и высокий царский шатер, над которым затрепетал стяг со Спасом.

Иван Васильевич уснуть не мог, утирая мокрую от дождя и снега бороду, проклинал магометан, подозревая их в волхвовании против московского войска. Окольничий Алексей Адашев на бранные слова государя помалкивал, что-то быстро писал при свете небольшого сального огарка. А дождь то стихал, а то вдруг начинал злобствовать с новой силой. И этот ураганный ветер, и сам дождь наводили на молодого царя дикую тоску. Было холодно, и государь, кутаясь в соболью шубу, никак не мог совладать с противной дрожью. А непогода свирепствовала все больше — ветер и дождь пытались сорвать легкий шатер, проникнуть внутрь его и унести живительное тепло.

С кремлевского бугра звучали трубы — казанцы готовились к обороне.

Алексею Адашеву до всего этого не было дела. Окольничий на миг замирал, распрямив тощую спину, будто прислушивался к вражеским трубам, а потом, окунув перо в чернила, снова что-то выводил на длинном свитке.

Государь уже успел помолиться, переодеться в ночное, а Адашев все писал.

— Что пишешь-то, Лексей? — обиженный невниманием окольничего, невесело буркнул самодержец.

— По твоему царскому велению, государь, пишу грамоту к Сююн-Бике. Аль запамятовал?.. Пусть город свой добром казанцы сдадут, завтра же со стряпчим и передам ее.

— Ну-ну!

Государь на миг задумался. «Неужно запамятовал? Кажись, и разговора о том не было. Ничего, Лексей дело свое знает!»

Наконец грамота была написана. Окольничий еще раз перечитал ее, довольно хмыкнул, а потом задул свечу и пожелал государю: «Доброй ночи!» После чего лег в свой угол на овчинный тулуп.

Великий князь приблизил к себе Алексея Адашева семь лет назад, когда вихрастый и щуплый на вид отрок сумел побить знаменитого на весь посад драчуна Леньку Кривого.

Они сошлись друг против друга, исполняя волю государя, который выдернул их из толпы на потеху народу. Ленька Кривой был на голову выше Алексея, с широким размахом плеч, вечно в драной рубахе да с кривым сопливым носом, перебитым в одной из драк. Лексей, напротив, был тощ, будто изголодавшийся волк.

По царственному взмаху Ивана Васильевича Ленька Кривой бил первым. Закатав рубаху по самый локоть, он стукнул Алексея в грудь.

— Убьет парнишку! — запоздало ахнули в толпе.

Адашев не упал, только отступил на шаг, крепко увязнув ногой в жидкой грязной каше. Быть может, эта раскисшая после дождя грязь и уберегла поединщика от падения. Вот тогда был бы позор перед государем! Затем бил Адашев. Он долго примеривался в широкую грудь Кривого, а затем, как заправский боец, резко выкинул вперед кулак. Ленька заморгал глазами, глотая воздух, а потом опустился задом в грязь.

— Ишь ты! — подивился юный государь удали безродного отрока. — Откель будешь?

— Матушка моя при дворе твоем служит, в Трапезной.

— Рындой теперь при мне будешь! — решил государь. — Скамейку будешь подставлять, когда я на коня залазить стану!

Утром государь проснулся от страшного грохота: с дубовых стен града бил пушечный наряд. [47] Каменные ядра шумно рассекали воздух, громко плюхались и вязли в топкой грязи.

Шел мокрый снег — липкий и густой. Он намочил бочки с порохом, и вода залила вокруг все — шатры, людей, мешки с продовольствием. Зябли кони, и над лагерем без конца раздавалось их жалобное ржание.

Лед на Волге начал таять, и полки, стоявшие близ Гостиного острова, проваливались в мутную глубину. Быстрое течение тотчас подхватывало людей и лошадей. Но Алексей Адашев не унывал, и скоро лагерь по его велению был перенесен на самый берег. А Шах-Али с касимовскими татарами присмотрел себе место на песчаной косе озера Кабан.

На следующий день Иван Васильевич проспал до самого обеда, и никто из ближних бояр не посмел прервать глубокого сна государя.

Наконец царь проснулся, сладко зевнул, не забыв перекрестить при этом рот — из боязни проглотить черта, а потом, как был в одной рубахе, вышел из шатра. Настроение у государя сразу испортилось — дождь по-прежнему затягивал серой пеленой все небо до самого горизонта.