Чтение онлайн

А вдали сквозь кисею дождя виднелась красавица Казань. Стольный татаров град. Посады заволокло белесой дымкой, и только мурованные мечети да ханский дворец красовались на высоком холме, прорезая туман.

Бух!! — ухнуло со стен города, и ядро, со свистом рассекая воздух, шлепнулось в нескольких десятках аршин от царского шатра. Лошади испуганно шарахнулись в сторону, а потом опять сделалось тихо. И далеко на стенах трепетали намоченные мелким дождем татарские бунчуки.

Стрельцы пытались разводить костры у своих шатров, но усиливающийся дождь хоронил все старания. Тощий и подвижный Адашев, казалось, не замечал непогоды, уверенно шагал, подставляя ветру плоскую грудь, и громко на ходу отдавал распоряжения стрельцам:

— Ружье в суху держи, дура! — обидно и громко ругался он. — Чем казанцев из града вытравливать станешь, коли порох намочишь?! А ты, тысяцкий, куда пялишься?! Ворон считаешь?! Станется тебе потом все это! Вот скажу государю!

— Алексей Федорович, родимый! — взмолился тысяцкий. — Не сгуби, убереги от государевой опалы!

— Ладно, так и быть, — нехотя смилостивился Адашев. — Однако смотри у меня! — махал он в назидание кулачищем.

И спешил дальше своей быстрой и нервной походкой.

— Черт тонконогий! — ругался вослед удаляющемуся окольничему тысяцкий и, зло глянув на стрельцов, окликал непокорных: — Кому сказано, пищаль поднять!

Посошная рать, которой заправлял воевода Шуйский, расположилась у Поганого озера, и сейчас князь подгонял черных людей. И холопы, под громкую команду воеводы, выкатывали огромные орудия из обозов и размещали их прямо супротив Аталыковых ворот.

Беспорядочно, будто кто обронил горсть гороху, с кремлевских стен послышалась стрельба. А ей в ответ раздался залп — то палили из пищалей стрельцы государя. Один из боярских детей вскрикнул, ухватившись за руку. Лекарь немец, коверкая русский язык, истошно орал, пытаясь перекричать все нарастающий грохот наряда:

— Шатер пошел! Масла дал!

Холоп, насилу сдерживая стон, последовал за лекарем. В углу, на слабом костре кипело масло. Немец уверенно надорвал окровавленный рукав, а потом взял раскаленную сковороду и залил шипящим маслом обнажившуюся рану.

— А-а-а!! — взревел холоп.

Скоро были установлены пушки, и сотник, махнув рукой, дал команду первому залпу. Ядро с сильным стуком врезалось в прочную деревянную стену. Толстенные дубовые стволы трещали, жалобно стонали, будто живые, но стойко сдерживали натиск.

Конный отряд Кучака с криками «Алла! Алла!» налетел на установленные пушки, но воинники встретили всадников прицельным огнем. Падали убитые. Крепко сжимая поводья, пытались удержаться в седле раненые. А помилованные пулями татары неслись на укрепления урусов.

Кучак вырвался вперед, среди прочих он выделялся длинным, по самые колени, казакином да коротким копьем.

Стрельцы, прячась за туры, [48] деловито загоняли в стволы пищалей очередной заряд, а затем по команде сотника раздавался залп. Кучак заговоренным дьяволом метался по полю, совсем близко падали убитые, а пуля, предназначенная улану, сумела только отстрелить коню ухо. Вороной жеребец обиженно заржал, словно укоряя хозяина. Стрелявший отрок, пытаясь вытащить из-за пояса зацепившуюся за кафтан саблю, невесело матерился, сетуя на свой промах, а потом, разрубленный надвое, упал в грязный снег.

Отряд Кучака так же стремительно умчался, как и появился, спрятавшись за высокие чугунные Аталыковы врата.

На месте недавней сечи застыли в снегу убитые, тихо стонали раненые.

Шах-Али, возглавив полк касимовских татар, углубился далеко в дубовый лес, откуда его лагерь то и дело беспокоил арский эмир. Встреча с Япанчей произошла на обратной дороге, близ Арского поля. Два передовых отряда некоторое время разглядывали друг друга, будто размышляя: «А стоит ли?.. Разве Мухаммед для каждого из нас не является отцом?! А наши знамена?.. Разве они имеют разный цвет?» А потом с криком «Алла!» ринулись убивать друг друга.

Раздался сабельный звон, и упали убитые. А на самой кромке огромного поля мулла, не обращая внимания на кровавую брань, громко молился:

— О люди! Поклоняйтесь вашему Господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас. Который сделал для вас землю ковром, а небо зданием, и низвел с неба воду, и вывел плоды для пропитания вашего…

Дождь лил уже тридцатый день. Вода затопила пойменную долину и посадские избы и уже подошла к самым стенам города. Государь Иван Васильевич, желая противостоять волхвованию казанцев, прибег к помощи ведунов, которые в один голос советовали спалить в русском стане черного кота — исчадие всех злых сил. Только тогда дождь должен рассеяться сам собой, только в этом случае смогут пасть крепкие стены вражьего града.

Сытый, с черной лоснящейся шерстью кот был пойман в одном из домов посада. Отроки крепко стянули его лапы бечевой и положили на дощатый помост, после чего запалили под ним огромный костер. Кот истошно орал, пробовал освободиться зубами от крепких пут. Тщетно! Огонь уже лизал крепкие осиновые доски. Ведуны топтались подле костра, размахивая руками, и приговаривали одну и ту же присказку:

— Сгорай в священном полыме, исчадье ада! Гори!..

На истязание кота пришли поглазеть все: боярские дети, черные люди, служилые татары, бояре да князья, а потом, когда от животного остался только тлен — небольшая кучка золы, обнадеженные, разошлись.

Но обряд ведунов не помог — дождь не прекратил поливать русские полки ни на следующий день, ни через неделю. Неиссякаемой казалась небесная прорва.

Черные люди, проклиная неуютную землю, мало-помалу начинали вполголоса роптать. У теплых костров вспоминали брошенные деревни, ласковый уют дома. Далеко были детишки, жены. Перед глазами, ощетинившись пиками, стоял вражий детинец. [49]

Уже давно рать Ивана Васильевича не ела досыта. Обозы с продовольствием, спешным порядком отправленные из Нижнего Новгорода и Арзамаса, были задержаны не в сезон разлившимися реками. Воеводы, подвязав окрестных мастеровых, готовили струги, чтобы преодолеть полноводную Волгу и двигаться дальше под Казань, в помощь государевой дружине.

А в ней самой начался разброд. Черные люди тайно снимались со своего места и под покровом ночи растворялись в диких лесах. Спешили обратной дорогой к дому. И по велению государя, «дабы все не разбежались», стрельцы отлавливали «изменников» и «лиходеев», а потом, обвинив пойманных в бунтарстве, казнили прилюдно. Но сытнее от того не становилось.

Сююн-Бике поднялась на сторожевую башню. Многоярусная, выложенная из добротного кирпича, она высоким золоченым шпилем упиралась в небо. А на самом острие, оскалив пасть на чад государевых и самого царя Ивана, развернув крылья, летел трехглавый змей — флюгер. Сильный, порывистый ветер не давал ему остановиться даже на мгновение, заставляя вращаться то в одну, то в другую сторону.

Бике услышала, как далеко, у самого леса, пришли в движение полки, и до стен города донеслось глухое уханье. То били пушки. Тяжелые черные пороховые облака отделялись от длинных стволов и нехотя плыли в сторону. У самого леса Сююн-Бике различила высокий желто-красный шатер — палаты урусского хана.

Бике не слышала, как подошел Кучак. Некоторое время он любовался ее стройным станом, затянутым в длинную белую рубаху, смотрел на красивые ноги, обутые в разноцветные легкие ичиги. [50] Наконец он осмелился потревожить госпожу тихим, покорным голосом: