Чтение онлайн

Ночью Сююн-Бике хотела забыться в ласках. И Кучак восторгался своей госпожой и богиней. А потом пришла блаженная истома, и женщина, мягкая и податливая, уснула на шелковых голубых покрывалах.

Утром Сююн-Бике проснулась от легкого прикосновения, так мог притронуться только мужчина — уверенно и нежно. Кучак был уже одет в казакин, в руках он держал саблю. Он не желал обидеть свою госпожу неожиданным уходом, надо проститься. Кто знает, что ждет его в долгой дороге.

— Посиди со мной немного, — попросила Сююн-Бике.

Улан покорно присел рядом.

— Ты едешь в Крым?

— Да. Меня ждет Девлет-Гирей. Я буду просить у него помощи.

— У меня к тебе будет просьба. — Женщина вдруг потянула на себя голубое покрывало. Так поступает юная наложница, стыдясь алчных взглядов престарелого господина. — Береги себя.

После утренней молитвы бике пригласила в ханский дворец Кулшерифа.

Престарелый отпрыск Мухаммеда робко переступил порог женской половины дворца, выложенной оранжевой мозаикой — цветом смирения и покорности. Сююн-Бике сидела в окружении рабынь на высоких красных подушках. Девушки, заметив Кулшерифа, прикрыли рукавами нижнюю половину лица и по знаку госпожи поспешно удалились в соседнюю комнату.

— Ты хотела меня видеть, Сююн-Бике? — Старик присел на высокий золоченый сундук, и пальцы беспокойно забегали по острому краю его крышки.

— Как твое здоровье, уважаемый сеид? — ласково спросила госпожа.

Кулшериф привычным движением ухватил кончик бороды в ладонь, а потом развел руками:

— Мы сами и наши дни целиком находятся в руках всемогущего Аллаха! Вижу я, что у тебя ко мне разговор непростой, не томись, бике, спрашивай!

— Ну что ж… Знаешь ли ты на Каме то место, что урусы называют Чертовым Городищем?

Сеид согласно кивнул.

— Там живет колдун. В народе говорят, что он умеет предвидеть судьбу. Я бы хотела знать, сумеем ли мы одолеть царя Ивана. Ты должен поехать к колдуну и спросить его об этом!

Сеид пристально взглянул на собеседницу. Уж не потешается ли бике над стариком?! Но Сююн-Бике говорила серьезно, она внимательно смотрела на сеида и ждала его ответа. «Чтобы мусульманин, отпрыск самого пророка Мухаммеда, пошел на поклон к язычнику?! Что скажут правоверные? А как к этому отнесется султан Сулейман?!»

— Тебе это очень важно, ханум?

Голос Кулшерифа был спокоен. Он ничем не выдал своего раздражения. Долгая и непростая жизнь наложила отпечаток на его лицо, которое сделалось непроницаемым.

— Да.

— Хорошо, Сююн-Бике, я выезжаю завтра же!

Он поднялся и, не прощаясь, шаркающей походкой старца удалился с женской половины ханского дворца.

Утром повозка Кулшерифа, запряженная тройкой гнедых лошадей, в сопровождении тридцати вооруженных всадников и полутора десятков мурз выехала через Ханские ворота.

К полудню Кулшериф приказал остановиться в сосновом бору, недалеко от развалин города Булгара.

Мимо, не обращая внимания на сеида, проходили странники. Они направлялись туда, где в глухом бору, уйдя от суетливого и надоедливого мира, жил отшельник. Кулшериф долго смотрел вслед каждому страннику. А они брели не оглядываясь, словно не замечали вооруженных всадников и мурз, нашептывающих суры.

— Аллах не простит! — провел ладонями по лицу Кулшериф. — Но пусть будет так, как суждено…

В том году май выдался теплый. Природа, не скупясь, одаривала людей солнечными днями. И уже всюду на лугах и в оврагах потянулись к солнцу травы. Вокруг было светло и чисто.

Кулшериф некоторое время стоял в весенней, кружащей голову траве, вдыхал аромат соснового бора и дурманящих ландышей. Мурзы не посмели нарушить одиночества сеида; повернувшись лицом на восток, отбивали поклоны всемогущему Аллаху. Наконец Кулшериф тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Мы останемся здесь на десять дней. Будем вымаливать прощение у Аллаха за то, что идем к язычнику… Думаю, что Аллах поймет нас и простит, а теперь настало время молитвы!

Стоявший рядом мурза достал из повозки мягкий коврик и с благоговением положил его перед сеидом. Кулшериф опустился на колени и, позабыв обо всем, долго молился.

По воле сеида и с одобрения мурз все присутствующие дали обет: на десять дней отказаться от пищи и проводить время в молитвах, — только тогда, быть может, Аллах их простит…

Среди многовековых сосен, при свете луны видны были сгорбленные спины мусульман и слышалось извечное:

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господину миров, милостивому, милосердному…

— Амин! — раздавался негромкий голос сеида.

— Амин! — вторили ему.

На седьмой день, после вечерней молитвы, к сеиду пришел колдун. Он оказался такой же седой и такой же старый, как и Кулшериф, так же сгорблен долгими годами непростой жизни праведника. У них было много общего — каждый из них служил своему богу. И в то же время эти два старика, как никто из смертных, находились очень далеко друг от друга.

Язычник пришел без сопровождения. Он был одинок и величав, как огромный дуб, растущий среди скрюченного кустарника. Некоторое время колдун стоял в стороне, наблюдая за молящимися, а потом, когда Кулшериф, поддерживаемый мурзами, поднялся с мягкого коврика, он поспешил сделать навстречу сеиду первый шаг:

— Ты, я вижу, не ждал меня?

— Нет, — откровенно признался сеид, — я сам шел к тебе.

— Спасибо за честь, — без улыбки отвечал язычник.

Некоторое время старики молча изучали друг друга. Слишком долго они не виделись.

За спиной Кулшерифа в немом почтении застыли мурзы и уланы, за спиной старца высокими кронами шумел лес.

Они знали друг друга не один десяток лет, когда-то вместе в одном медресе учились понимать незыблемые истины ислама. Но рок, а быть может, сам Всевышний распорядились по-своему — их судьбы разошлись, чтобы через многие годы сойтись здесь, на песчаном берегу Камы.

— Мы были друзьями. Помнишь? — заговорил наконец Кулшериф. — Как давно это было! Теперь ты отрешился от мира и забыл, что в жилах твоих течет капля крови Чингисхана!

— Зато ты преуспел в жизни! Но ответь же мне, уважаемый, где твой бог?

Он спросил так, словно они продолжали совсем недавно прерванный разговор, как будто между ними не было пропасти в несколько десятилетий.

Сеид ответил уверенно, показывая перстом в сумрак неба:

— Он всюду, но увидеть его невозможно!