Чтение онлайн

Улан пришел по первому зову Сююн-Бике, смиренно склонив голову. Пусть она видит, что он — ее раб. Большие и сильные ладони, которые так недавно сладко ласкали Сююн-Бике, покоились у него на груди.

Казанская госпожа сидела на высоких, оранжевого цвета подушках; она слегка, как и подобает повелительнице, наклонила голову в сторону слуги.

— Ты знаешь, что о тебе говорит народ? — спросила бике.

— Да. Мне сказали, что мятежники ищут случая, чтобы убить меня, — безразлично отозвался Кучак, больше раздосадованный холодным тоном госпожи.

— Ты забыл, чему нас учат хадисы: [60] без доказательства вины и без верных свидетелей никого не подвергай наказанию! И еще там же сказано: не убивай жен и детей врагов своих! Сколько же раз ты перешел через это?

— Я должен был добиться повиновения! — посмел повысить голос улан. Кучак чувствовал, как в нем клокочет степная вольная кровь его предков. — Даже знатные карачи с радостью бегут к царю Ивану в услужение. Вчера ушел мурза Махмет… А Шах-Али, как рассказывают мне верные люди, расплачивается с правоверными гривнами!

Кучака на протяжении последних дней не оставляла одна и та же мысль. Поначалу он даже испугался своей смелости, потом научился существовать с ней рядом, а теперь решил, что это было подсказано ему свыше. «Не стоит затягивать, — решил улан, — иначе может быть поздно!»

— Сююн-Бике, — сделал Кучак шаг навстречу ханум, — я обещаю тебе, что расправлюсь со всеми своими и твоими врагами! Я укреплю ханство! Создам сильное войско! Мне обещал помочь и Девлет-Гирей. И я выбью царя Ивана с нашей земли!

Улан сделал еще один шаг. Теперь он стоял с Сююн-Бике совсем рядом. Оказывается, ее глаза могут менять цвет — теперь они были темно-карими. Ему даже показалось, что в них мелькнуло что-то особенное, быть может, то, что когда-то связало их обоих. Вот сейчас самое время заговорить о главном. Кучак присел рядом с любимой на мягкую подушку, взял ее тонкую, в дорогих золотых браслетах руку и продолжил:

— Но для этого ты должна стать моей женой!

Крымчанин умолк. Вот и сказано самое главное. Он смотрел в глаза женщины, подернутые легкой печалью, и ждал ответа. В комнате было тихо, а с базарной площади доносились голоса купцов, которые наперебой расхваливали свой товар — шелка и каменья. Ничто не могло изменить размеренное течение жизни.

Сююн-Бике вдруг засмеялась. И чем более веселой становилась она, тем мрачнее делался Кучак.

— Ты, наверно, пошутил! Чтобы я, дочь виднейшего ногайского мурзы и мать казанского хана, сделалась женой худородного крымского улана?! Меня не смогут понять ни в Казани, ни в Османской империи и даже в твоем Крыму! А что же я скажу казанцам? Они ненавидят тебя! — Сююн-Бике помолчала. — Ты красив… Но не более того!

Кучак продолжал сжимать руку женщины, не желая терять надежду:

— Мы вернем прежнюю славу Казанского ханства, какая была еще во времена Улу-Мухаммеда! Мы увеличим свое войско, закупим пушки и пищали у Сулеймана Законодателя! А в Казани вместо деревянных стен возведем каменные! Русь, как и в былые славные времена, заставим платить дань! Ханством же будем управлять вдвоем — ты и я! А когда у нас родится сын, то он унаследует все земли Казанского ханства!

Сююн-Бике выдернула руку из его ладоней:

— Мне больно, Кучак! Ты сжал мне пальцы! Но во главе Казанского ханства стоит Утямыш-Гирей — мой сын и сын Сафа-Гирея! Только он — законный наследник! Как же ты предполагаешь поступить с ним?

— Он может занять любой улус в Казанском ханстве. Будь моей женой, Сююн-Бике…

Лицо казанской госпожи сделалось серьезным.

— Кучак! Ты забыл, что Казань — это мой юрт! И Аллах навсегда связал меня с этими землями! — Сююн-Бике хлопнула в ладоши.

Осторожно ступая по мягким персидским коврам, вошла стража.

— Взять его! — указала ханум на улана. — И бросить в зиндан! А завтра казнить на базарной площади после полуденной молитвы.

— Что ж, пусть будет так, как ты хочешь! — поклонился Кучак повелительнице и быстро пошел к выходу, увлекая за собой стражу.

В тот вечер во время молитвы Сююн-Бике особенно истово отдавала долг Аллаху. Когда тяжесть от сердца мало-помалу отступила, она поднялась с колен и вызвала стражу:

— Проводите меня в зиндан.

Несмотря на сумрак, который был в подвале крепости, Сююн-Бике разглядела Кучака сразу. Огромным черным силуэтом он вырисовывался у серой стены. Она увидела, как улан поднял голову. Тяжелые цепи на его руках печально звякнули. Затем голова безвольно свесилась на грудь, и улан затих.

«Он мертв!» — дрогнуло сердце женщины. Она посмотрела на тюремщика, который, подобно туркам, носил огромный тюрбан. Под ее строгим взглядом тюремщик склонился еще ниже.

— Если улан умер… Я казню вас всех!

Но Кучак пошевелился, и тяжелые цепи снова дрогнули. Темные блестящие глаза улана остановились на гладком и чистом лице бике. Огонь от факела беззастенчиво обшарил темные углы зиндана, запрыгал неровными пятнами на лице Кучака, от чего черты его лица как будто заострились.

Сююн-Бике взяла у тюремщика факел.

— Оставь нас вдвоем!

Когда дверь закрылась, бике подошла ближе. Она разглядела на щеке Кучака кровь, и жалость уколола ее в самое сердце. Тонкие, длинные пальцы потянулись к разбитому лицу улана. «Нет! — отдернула она руку. — Я все-таки казанская госпожа!»

Некоторое время бике смотрела на его рассеченное в кровь лицо.

— Завтра тебя казнят, — тяжело сказала она.

Опять зазвучали на руках Кучака тяжелые цепи.

— Что я могу сказать? — бесстрастно отвечал улан. — Значит, такова воля Аллаха. Мы же всего лишь жалкие орудия в его сильных руках.

— Ты уже смирился со своей участью и приготовился к смерти? — отвела взгляд в сторону Сююн-Бике.

— Ты спрашиваешь, как палач, моя госпожа. — все тем же безразличным тоном произнес Кучак. — А что же мне остается делать? Я — воин, поэтому всегда готов к смерти. Кончина для воина — это всего лишь шаг в рай.

— Шаг в рай, если он умирает с оружием в руках на поле брани против неверных! — поправила Сююн-Бике. Она увидела, что улан нахмурился, и заговорила о другом: — Тебя пытали?

Последние ее слова дышали участием и уже принадлежали той женщине, которую он когда-то боготворил.

— Ты меня жалеешь? — усмешка скривила тонкие губы улана. — Мне не было тяжело. Телесная боль только отвлекла меня от раны, которая засела глубоко в сердце… Больнее всего было потерять тебя.

— И после всего этого ты по-прежнему продолжаешь меня любить? А может быть, ты только притворялся, чтобы занять казанский престол?!