Чтение онлайн

Я думала: мне теперь все равно! Меня непременно уволят, но в любом случае я потерпела полную неудачу. Я надеялась добиться невозможного — заставить этого человека забыть про собственный эгоизм и полюбить свою маленькую одинокую дочь. А что получилось? Наделала дел, нечего сказать, а ребенок, может быть, на всю жизнь останется калекой. При этом поучаю других, как им следует себя вести!

Но; я продолжала винить его, и мне уже было совершенно безразлично, что я говорю:

— Приехав сюда, я очень скоро поняла, как обстоят дела в этом доме. Бедная девочка, лишенная материнского тепла, была голодна. Я не хочу сказать, что ее держали впроголодь: свой бульон и хлеб с маслом она получала регулярно. Я имею в виду совсем иной голод, не голод плоти. Она изголодалась по родительской любви, на которую, ей казалось, она может рассчитывать и, как видите, ради которой была готова рисковать собственной жизнью.

— Мисс Лей, пожалуйста, умоляю вас, успокойтесь, возьмите себя в руки. Вы хотите сказать, что Элвина… Я не дала ему договорить.

— Она сделала это ради вас. Она надеялась доставить вам удовольствие. Несколько недель она специально тренировалась.

— Понятно, — сказал он, затем вынул из кармана носовой платок. — Вы плачете, мисс Лей, — произнес он почти с нежностью, поднеся платок к моему лицу.

Я взяла носовой платок у него из рук и сердито вытерла слезы.

— Это оттого, что я очень рассердилась, — сказала я.

— Это также слезы сострадания. Дорогая мисс Леи, мне кажется, вы очень привязались к Элвине.

— Она еще ребенок, — сказала я, — кроме того, забота о ней входит в мои обязанности. Видит Бог, здесь больше некому о ней позаботиться.

— Я вижу теперь, что мое поведение достойно осуждения, — признал он.

— Как вы могли? Неужели у вас нет сердца? Ваша собственная дочь! Она потеряла мать. Разве вы не понимаете, что именно сейчас она нуждается в особой заботе?

Он вдруг сказал нечто совершенно удивительное:

— Мисс Лей, вы приехали сюда, чтобы учить Элвину, но мне кажется, вы и меня многому научили.

Я замерла в изумлении, не в силах оторвать от него заплаканных глаз. Я так и стояла, сжимая в руке его носовой платок, когда открылась дверь и вошла Селестина Нэнселлок.

Она немного удивленно взглянула на меня, но тут же перевела взгляд на Коннана.

— Я слышала, произошло что-то ужасное, — взволнованно сказала она.

— Несчастный случай, Селестина, — ответил Коннан. — Элвину сбросила лошадь.

— Атс… только не это! — жалобно воскликнула Селестина. — Но как… где..?

— Сейчас она наверху, в своей комнате, — объяснил Коннан. — Пенгелли все уже сделал. Бедный ребенок. Она спит, он дал ей какое-то лекарство. Он снова вернется, чтобы осмотреть ее.

— Она сильно..?

— Доктор еще не знает точно. Но я видел подобные случаи. Думаю, она поправится.

Трудно было сказать, действительно ли он так считает или только старается успокоить Селестину, которая была сильно расстроена. Меня тянуло к ней; мне казалось, она единственная, кто искренне любит Элвину.

— Бедная мисс Лей очень переживает, — сказал Коннан Селестине. — Я уверен, она считает себя виноватой в том, что случилось, и я пытаюсь переубедить ее.

Я виновата? В чем? В том, что учила его дочь ездить верхом? И что плохого, что она, научившись, решила принять участие в этих соревнованиях? Ну нет! Это вы виноваты, хотелось громко крикнуть мне. Если бы не он, она никогда не попыталась бы сделать то, что ей не под силу.

— Элвина очень хотела обратить на себя внимание отца, поэтому отважилась выступать в старшей группе. Знай она, что ему доставит радость ее победа в группе для начинающих, она не стала бы рисковать и делать то, что не умеет, — мои слова прозвучали вызывающе дерзко.

Селестина сидела, закрыв лицо руками, и я вдруг вспомнила ее на коленях у могилы Элис. Бедная Селестина, подумалось мне, она любит Элвину как собственную дочь, ведь своих детей у нее нет, и может быть, она думает. Что уже никогда и не будет.

— Нам остается только надеяться и ждать, — произнес Коннан.

— Я поднимусь к себе, — сказала я, вставая. — Мое присутствие здесь необязательно.

— Нет, останьтесь, мисс Лей, — его слова прозвучали почти как приказ. — Останьтесь с нами. Я знаю, вы глубоко переживаете случившееся.

Посмотрев на свою амазонку, вернее амазонку Элис, я сказала:

— Я должна переодеться.

Мне вдруг показалось, он взглянул на меня совсем другими глазами. Возможно, и Селестина тоже. Если бы не мое лицо, меня в ту минуту, наверное, можно было принять за Элис.

Я чувствовала настоятельную потребность сменить амазонку на серое суконное платье, которое поможет мне вновь стать сдержанной, уравновешенной гувернанткой.

Коннан кивнул в ответ и сказал:

— Как только переоденетесь, немедленно возвращайтесь, мисс Лей. Мы будем поддержкой друг другу, и мне хочется, чтобы вы были здесь, когда вернется врач.

Я поднялась к себе и переоделась. Серое платье действительно помогло мне взять себя в руки. Застегивая пуговицы, я старалась припомнить, что наговорила Коннану Тре-Меллину в порыве гнева и отчаяния.

Из зеркала на меня смотрело лицо, искаженное гримасой горя: в глазах негодование и боль, губы дрожат от страха.

Я послала за горячей водой. Дейзи хотела было задержаться и немного поболтать, но, увидев, что я слишком расстроена, сразу ушла.

Умывшись, я снова спустилась в красную гостиную. Втроем мы стали дожидаться возвращения доктора Пенгелли.

Время тянулось медленно. Миссис Полгрей приготовила нам крепкого чая. В тот момент я не придала значение обстоятельству, поразившему меня позднее: сидя втроем за одним столом мы — Коннан, Селестина и я — пили чай как равные по положению. Несчастье, казалось, заставило их обоих забыть о том, что я всего лишь гувернантка. То есть Коннан забыл, что я гувернантка. Селестина вообще никогда не проявляла ко мне той пренебрежительности, которая угадывалась в других.

Глядя на Коннана, можно было подумать, что он совершенно не помнит о моей выходке. Напротив, он относился ко мне с почтительной заботой и какой-то новой нежностью. Он понимает, почему я набросилась на него с такой яростью, забыв о приличиях, подумала я. Он видит, что я испугалась, что виню во всем себя, и поэтому старается утешить меня.

— Она скоро поправится, — сказал он, — и снова захочет ездить верхом. Когда я был чуть старше ее, помню, попал в переделку похуже. У меня была сломана ключица, и я больше месяца был лишен возможности ездить на лошади. Едва дождался, пока мне снова разрешили сесть в седло.

Селестина поежилась.

— Если после всего, что случилось, она снова сядет на лошадь, я навсегда лишусь покоя!

— Ах, Селеста, ты преувеличиваешь опасность. Ты сама прекрасно знаешь, что дети чаще болеют, когда их кутают. Они вовсе не такие уж беспомощные. К тому же, рано или поздно они вырастают и вступают в мир, полный трудностей. К ним нужно быть готовым. А что на это скажет наш специалист?