Чтение онлайн

И тут только Данилка понял, что Настасья опять обвела его вокруг пальца. Коли она — плясица и гудошница, вынужденная в ту горестную осень сколько-то раз добывать себе пропитание на большой дороге, то где же она выучилась так ловко махать кистенем?

Очень недовольный сам собой за нелепую доверчивость, парень поспешил туда, где условились встретиться с Семейкой. Время было примерно то, когда он собирался увидеться с кладознатцем и договориться с ним о совместном выезде в лес за кладом.

Семейка собирался последить исподтишка и, возможно, заметить что-то такое, чего Данилке, беседующему с Абрамом Петровичем, было бы и не углядеть.

— Что невесел, свет? — спросил Семейка.

Данилка не стал жаловаться на Настасьины хитрости, отговорился тем, что ночью почитай что и не спал. И они поспешили к дому купца Фомы Огапитова, и явились, когда уже почти стемнело.

— Пришли-то пришли, — сказал Семейка. — А как теперь его оттуда выманить?

Очевидно, купец Фома Огапитов ложился спать рано, и чада с домочадцами — соответственно. Конюхи поскреблись было в ворота, да были облаяны из-за высокого забора псом, а никто не подошел, не спросил, что за люди, кого надобно.

— Сам велел же к вечеру подойти! — обиделся Данилка.

— К вечеру, — повторил Семейка. — А сейчас уже чуть ли не ночь на дворе.

Данилка недовольно фыркнул.

— Вот ведь старый черт! Задал загадку — ломай теперь голову!

— А никто и не заставляет, — напомнил Семейка.

— То-то и оно, что заставляет…

Среди конюхов не были в ходу всякие нежности и тонкие движения души, а еще менее — слова о возвышенном и божественном, вот разве что Тимофей время от времени разражался проповедью. И потому Данилка не стал объяснять Семейке, что заставляет его лезть в это дело крохотный младенчик, в самый миг рождения осиротевший. А участие конюхов в уходе скоморошьей ватаги от облавы — это уже вторая и не столь значительная причина.

Но Семейка и сам был не дурак.

Когда они втроем — Семейка, Богдаш и Тимофей — вздумали взять под свое покровительство странноватого парня, то именно потому, что он был не пронырлив, не изворотлив, зато носил в себе некую решимость, бескорыстную готовность к отчаянным действиям. И цену своим поступкам устанавливал сам…

Данилка хмыкал, крякал и чесал в затылке — проделывал все, что сопутствует напряженному размышлению.

— Погоди-ка… — молвил он. — Ведь коли этот старый черт по ночам выезжает клады искать, стало быть, где-то в заборе есть дырка! Ты вспомни, как он толковал — мол, чтобы за ним с телегой и лошадью прибыли!.. А он, никого не разбудив, незаметно выйдет, погрузится да и поедет!

— Дырки всякие бывают, — отвечал Семейка. — Иная доска в заборе лишь одним краем держится, а за другой приподнять можно да и пролезть. Да только поди ее найди! Коли мы все доски сейчас шевелить начнем, псы такой лай подымут — всех перебудят.

— А давай-ка обойдем двор, — предложил Данилка. — Может, там, со стороны сада, догадаемся?

— Ох, примут нас за воров… — буркнул Семейка, но пошел.

Забор он и есть забор, длинные толстые доски настелены вдоль, прибиты к толстым кольям, гляди на него не гляди — правды не высмотришь. Но упрямый Данилка направился вдоль этих досок, как будто та, подвижная, обещалась ему в нужный миг голос подать.

Вдруг он ощутил на плече Семейкину руку.

— Нагнись… — прошелестел голос.

Вдоль забора, как оно и должно быть, росли лопухи, бурьян, прочая высокая сорная трава. В темное время сидящий на корточках человек мог за ней весь укрыться. Данилка под давлением Семейкиной руки присел, скорчился и тогда лишь понял, в чем дело.

Глазастый Семейка, не занятый беседой с досками, углядел в том конце переулка человека.

Человек шагал уверенно, размашисто, оглядываясь не воровато, а даже жизнерадостно — почему-то ночная прогулка ему была приятна. Был миг, когда он просто поднял голову и залюбовался звездами…

— Не иначе, к зазнобе спешит… — шепнул Семейка.

Человек замедлил шаг — надо полагать, пришел к нужному месту.

— Абрам Петрович! — позвал он негромко. — Где ты, отзовись!

Голос был молодой, звучный, даже протяжный.

— Тут я, батюшка! — ответили из-за купеческого забора.

Данилка, чтобы вслух не охнуть, зажал рот рукой.

— Поп… — изумился Семейка, но — шепотом.

И точно — молодой поп явился в переулок для переговоров с кладознатцем.

— Как дельце-то наше? — осведомился священник. — Добыл ты, о чем уговорились?

— Скоро уж устроится, — отвечал кладознатец. — Сыскал я людей, с какими ехать клад брать. Как возьмем — то, что тебе надобно, получишь.

— Только ты, Абрам Петрович, чтоб без лишнего шума, — попросил собеседник. — И так уж я к тебе со всяким береженьем по ночам бегаю, как, прости Господи, девка к молодцу…

Данилка легонько сунул локтем взад, чтобы Семейка мотал на ус все сказанное. Товарищ его легонько похлопал по плечу — мотаю, мол, мотаю!

— Да ты не беспокойся, милостивец, — убедительно молвил кладознатец.

— Как не беспокоиться! Сегодня ж уговаривались!

— Не вышло вчера отправиться. А тот, кого я сегодня жду, что-то не приходит.

— А кого ждешь-то?

— С парнишкой молоденьким я уговорился, дитя еще, как раз тот человечек, которому клад откроется! Клад-то дурака любит! А этот, может статься, и на дурака заклят. Как умные взять пытались — не давался…

Данилка решительно не желал признавать в дураке себя, а приходилось — Семейка за спиной, сидя на корточках, как-то подозрительно заскрипел. Такой скрип в глотке бывает, когда смех стараются удержать и придушить…

— Так когда приходить-то?

— Следующей ночью наведайся. Не может быть, чтобы дурачок-то мой не пришел, я его крепенько зацепил. А коли что — я к тебе в храм загляну…

— Не надо во храм! И так уж обо мне всякое говорят! — воспротивился поп. — Уж лучше я сам тебя в этом же месте и в это же время навещу.

— И сам же потом жаловаться будешь, что почем зря я тебя по ночам гоняю! — возразил кладознатец. — С Божьей помощью, завтра уже будет ясно, когда едем клад брать…

Тут Семейка внезапно сжал Данилкину руку.

Если бы не товарищ, парень и не обратил бы внимания на хруст. А так — услышал, что кто-то крадется вдоль забора, так же, как и они, хоронясь за бурьяном. И крадется у них за спиной, не подозревая об их присутствии, а подбираясь к тому месту, где беседует Абрам Петрович с безымянным пока молодым попом.

Еще немного — и этот человек споткнулся бы о Семейку…

— Сколько ж можно по ночам к тебе шастать! — никак не мог утихомириться поп. — Я, кажется, тебя не подводил ни разу, платил честно — Господь свидетель! А коли ты цену завышал — так, опять же, по-доброму расходились!