Чтение онлайн

— Ну, говорите, я слушаю, — недовольно сказал Кият, подслеповато щурясь.

— Отец, разве ты не видишь, что мы на краю гибели?

Кият болезненно покривился, как-то сжался и показался Якши-Мамеду совсем беспомощным.

— Сынок, не обижай меня, — проговорил он с досадой. — Чёрный Ангел уже открыл мне свои ворота, что я могу поделать, чем могу помочь? Ты даже не спросил о моём здоровье.

Якши-Мамед на какое-то время смутился, обескураженный беспомощностью отца. Кият как-то сипло покашливал, время от времени вытирая рукой подступившие слёзы.

— Ослаб я… Глаза плохо видят, кашель мучает, — заговорил он.

— Отец, мы потеряли больше половины своих джигитов, о детях и женщинах и говорить нечего. Весь Атрек сожжён, тысячи людей угнаны в рабство.

— Твои-то все спаслись, сынок, слава аллаху. Русские спасли. А Мир-Садыка вместе с его кораблём в Баку утянули. Иди к своим.

— Да разве в них сейчас дело! — опять повысил голос Якши-Мамед. — Ты пойми: остатки твоего войска голодные на Дардже сидят!

— Сынок, что я могу сделать? — завздыхал Кият. — Я сказал Кадыру, чтобы послал туда хлеб.

— Мы получили, но этого мало.

— Большего нет, сынок. Теперь на острове в пять раз людей больше стало, всем хлеб нужен. Видно, настал для нас киамат, сынок. Спасение только в русских. Зови их на помощь, отгони от себя гордыню.

— Что ж, пойдём, Кеймир-хан.

Оба поднялись и вышли. Остановились у кибитки Кадыр-Мамеда. Он давно встал с постели и, видимо, ждал брата. Поздоровавшись, Якши-Мамед с упрёком покачал головой:

— Эх вы… Под подол бабам прячетесь!

— А вы? — спокойно отозвался Кадыр и далее продолжил: — Пойдите, братец, поздоровайтесь с матерью и с хозяйками своими… Дети тоже не спят: все знают, что вы жив-здоров вернулись.

— Может быть, ещё и гостинцев ждут! — сердито пробурчал Якши-Мамед и направился к соседней кибитке. Кеймир проводил его долгим и внимательным взглядом.

У входа в кибитку Якши-Мамеда поджидали обе жены. Он почувствовал их насторожённость и почему-то решил, что с вечера и всю ночь они бранились между собой и теперь «онемели», узнав о его возвращении. Однако эта тишина и насторожённость источали притворную ложь. И словно в подтверждение его мысли неестественно громко запричитала старшая жена, кинувшись ему навстречу:

— О-о-о! Отец наш дорогой, ненаглядный хан мой! — Он сразу даже не понял: радуется или печалится Огульменгли. Он лишь подумал, живы ли сыновья. И, увидев обоих и ощупав их ласково, с досадой и злостью посмотрел на Хатиджу, которая не выразила ни радости, ни печали, только тихо сказала:

— Я же говорила — жив!

Войдя в кибитку, она зажгла тусклую нефтакыловую свечу, и Якши-Мамед, увидев в какой тесноте живёт его семейство, ещё сильнее обозлился. Всё было застелено одеялами и подушками, ступить некуда. Ворча и ругаясь, он сел к териму и хотел снять сапоги. Якши только протянул руку к носку сапога, как старшая жена кинулась ему в ноги и проворно сдёрнула сапог. Поставив сапог к очагу, она вновь бросилась к его ногам, но Якши-Мамед отстранил её.

— А что Хатиджа, она разве разучилась сапоги снимать? — с обидой спросил он.

— Где уж ей! — озорно отозвалась Огульменгли и, кажется, задела самолюбие младшей жены. Хатиджа в ответ засмеялась:

— У Огульменгли вся и радость — прислуживать. Зачем же я буду лишать её этой радости?

Якши-Мамед от злости даже зубами заскрипел, сердце огнём заволокло:

— Ну-ка, сними!

Хатиджа, не спеша и неохотно, взялась за сапог. Окончательно выйдя из себя, он выдернул из её рук ногу и с силой толкнул в живот. Хатиджа ахнула и упала. Вскочив на ноги, Якши-Мамед принялся натягивать сброшенный первый сапог.

— Собачья отрава! — хрипел он. — Я тебе покажу! И вообще — почему вы обе в одной кибитке!

— Хан мой, просили твоего брата, но не нашлось другой для нас кибитки, — принялась жаловаться Огульменгли. — Для других у него всё есть. А мы не только в тесноте здесь живём, но и, можно сказать, с голоду умираем. Дети, как собачата, у чужих тамдыров крутятся!

— Мать у кого поселилась? — спросил Якши-Мамед, надеясь, может быть, вместо Огульменгли отзовётся Хатиджа. О, как ему хотелось услышать от неё хотя бы одно слово покорности!

— Кейик-ханым, свет моих очей, она одна живёт со служанкой. Да ещё Султан-Баба рядом с ней, — затараторила вновь старшая.

— Одна, говоришь? Ну тогда так сделаем. Вставай, Хатиджа, пойдёшь к матери.

Ни слова не сказав, Хатиджа поднялась и вышла из кибитки. Он последовал за ней. Догнав, положил ей руку на плечо и повернул к себе лицом.

— Говори, почему такая? Почему не ласкова?

— Не буду я с тобой говорить ни о чём, лучше веди быстрее, — заговорила она. — Я ждала тебя, думала: приедет — сколько радости будет! А ты… На войну ушёл — человеком был, вернулся, как зверь…

— Сама виновата. Разве так встречают?

— Значит, я должна наперегонки с твоей старшей тебя встречать? Кто вперёд до тебя добежит, тот и любит больше, так?

— Не знаю, Хатиджа, так или не так, но я хотел, чтобы ты меня первой встретила…

— Я не собака, муженёк… И ты не кость, чтобы драться из-за тебя.

— Кто же я?

— Ты должен быть всегда джигитом. А джигит обязан разбираться — где любовь, а где — услужение. Если уж правду говорить, то и Огульменгли и Кейик-ханым давно тебя оплакивали, как погибшего. А я всё время стыдила их и говорила: всё равно живой вернётся. И ты вернулся. А если б и я тебя не ждала, то погиб бы ты…

— Вах-хов! — изумился Якши-Мамед. — Давай-ка постоим, потом зайдём…

Он обнял её, и она вдруг разрыдалась.

— Хатиджа! — испугался он. — Хатиджа, что с тобой?! Прости меня, джейранчик мой…

Со сладостной тоской он гладил её лицо, вытирая слёзы, пока она не успокоилась.

Утром Якши-Мамед ужаснулся: аул походил на большой астрабадский базар. Всюду юрты, дымящие тамдыры и — люди. Оглядев склон к заливу, он направился к брату. Шёл и всё время натыкался на какие-то нелепые постройки: вбитые в землю четыре палки, накрытые всякой рванью, а под этой крышей— женщины и дети. В исстрадавшихся, голодных людях узнавал своих атрекцев. От этих взглядов ему становилось стыдно за свою беспомощность. Он вдруг почувствовал виноватым себя во всём. Ведь это он и сердар не могли противостоять натиску каджаров и отдали на сожжение Гасан-Кули.

Брат поджидал его, сидя с близкими людьми на выстеленной камнем площадке, возле кибитки, где в хорошую погоду пили чай и слушали песни бахши. Подойдя, Якши поздоровался со всеми.

— Кадыр, там на Дардже ждут твоей помощи двести джигитов. Есть раненые. Надо перевезти всех сюда.

— Чем кормить думаешь своё войско? — спросил Кадыр-Мамед.

— В первые дни поможешь… потом посмотрим. В долгу не останусь.

— Эх, братец, многие мне так- говорили… Многие в долг взяли и ушли вместе с ним туда… — Он указал рукой на кладбище, где над бугорками возвышался глиняный куполок мазара.