Чтение онлайн

– А не приведет ли эта политика к обратному эффекту? Не получится ли так, что в результате борьбы с антисемитами мы получим в стране еврейские погромы?

– Я русский человек, выросший в Москве, и могу совершенно честно сказать, что такой проблемы никогда не было. Были бытовые моменты, и они всегда будут в многонациональном городе. Но глобальной проблемы никогда не было. Однако если человеку с утра до вечера твердят, что ты принадлежишь к народу-антисемиту, в человеке могут проснуться очень нехорошие настроения. И, что самое главное, бороться с любыми проявлениями национализма, фашизма или, как вариант, антисемитизма можно только с помощью государственного патриотизма. Это единственное патентованное средство.

Но как раз по нему сейчас и наносится удар. История страны представляется сплошным кошмаром, ставится знак равенства между СССР и фашистской Германией… Сегодня мы имеем проблему мощнейшего удара по остаткам государственного патриотизма, а чтобы восстановить утерянное, потом понадобятся десятилетия. Если у людей не будет патриотизма, никакие реформы нам не помогут. Ибо любой выход из кризиса связан с какими-то мобилизационными формами, по-другому никто из кризиса еще не выходил. А как можно мобилизовать на что-то людей, которым только что «доказали», что их государство – дерьмо, история – дерьмо и сами они – дерьмо?

– Утверждают также, что после прокола своей фракции, отказавшейся сразу же осудить Макашова, Зюганов потерял немало очков в президентской гонке и даже перестал быть кандидатом № 1. Вы согласны с этим?

– На мой взгляд, КПРФ поступила правильно, когда заявила о необходимости принять постановление по всему комплексу межнациональных проблем. Ведь угнетение по национальному признаку есть не только в России, но и во многих точках СНГ, в странах Балтии. Коммунисты правильно поставили вопрос с точки зрения государственного подхода к этой проблеме, чтобы не раздувать проблему, не будить зверя, надо подходить к решению вопроса системно. Но дело в том, что государственные проблемы сейчас никого не интересуют. У всех другая забота: перехватить власть.

– Вы говорите о перехвате власти. Возможно ли, что это произойдет справа, в результате активизации тех, кто стоит за Чубайсом, Кириенко, Немцовым? Ведь они уже объявили о готовности сформировать правый блок.

– Перспектива такая имеется. Пока у нас Конституция образца «расстрельного» 93-го года, пока у нас у власти президент, не адекватный занимаемой должности, все может быть. Почему он не может утром подписать указ об отстранении Примакова, как сделал раньше в отношении Черномырдина, а потом Кириенко? С точки зрения Основного закона возразить ему нельзя, и силовые структуры будут вынуждены ему подчиняться.

– А президентская власть дотянет до 2000 года? И как вы относитесь к идее досрочных выборов?

– Конечно же нужны досрочные выборы. Дотягивающий до срока президент нужен тем, кто не успел украсть. Руку к карману поднес, а залезть не успел. Вот таким эти два года и нужны. А любому здравомыслящему человеку, который собирается жить в России, а не как некоторые, которые крадут здесь, а жить собираются на Канарах, ясно, что чем скорее в стране установится прочная, разумная, сориентированная на национальные государственные интересы власть, тем лучше. И каждый миг отдаления этой перспективы потом аукнется годами восстановления.

– Спасибо за беседу.

– Юрий Михайлович, вами пройдены «этапы большого номенклатурного пути» – и в комсомоле, и в армии, и в писательской организации. Слово «конъюнктура» невольно вертится на языке.

– Словечко «конъюнктура» сопровождает меня с самого начала литературной работы. Наша, как выразился Вяземский, «малоголовая критика» обычно называет «конъюнктурщиками» писателей, востребованных читателем без ее, критики, посредничества. В чем, скажите, заключалась конъюнктурность моих повестей «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба»? В том, что первая написана в 80-м и напечатана в 87-м, а вторая сочинена в 81-м, а увидела свет в 85-м? В том, что обе были инсценированы, экранизированы и вызвали всесоюзные дискуссии? От меня, советского в полном смысле этого слова литератора, таких текстов никто не ждал. Ждали от других, много обещавших и оттягивавших свои карманы потайными фигами. Но у них, когда цензура зашаталась, в столах ничего не оказалось – все ушло в свисток кухонных витийств. А в чем «конъюнктурность» моей повести «Апофегей»? В ней я еще в 89-м году сатирически изобразил под именем «БМП» самого Б.Н.Е. Ох, как меня поутюжила тогда либеральная критика! А кто оказался прав в конце концов? «Конъюнктурная» литература, как правило, недолговечна. Все мои ранние вещи переиздаются и расходятся до сих пор. Та же «Парижская любовь Кости Гуманкова», названная критиками «явной неудачей», выдержала двенадцать изданий за восемь лет. А вот где теперь книги, названные в свое время «явными удачами», и кто, кроме букеровского жюри, их читал?

Упрекать писателя в крушении общества, о недостатках которого он пишет, так же нелепо, как упрекать сейсмолога в землетрясении. И теперь, оглядываясь назад, я сам с удивлением обнаруживаю, что писал о тех, как сейчас принято говорить, общественных страхах, через которые прошли самые разрушительные трещины распада. Армия, номенклатура, школа, творческая интеллигенция… И вряд ли стоит меня упрекать в «саркастической усмешке». Да, я отношу себя к «гротескным реалистам», если пользоваться терминологией М. Бахтина. Но даже если бы я был скучно-серьезен, я все равно писал бы об этом же, отвечал бы на те же проклятые вопросы, ибо именно там чувствовал линию будущего разлома. Другой вопрос, читали бы меня тогда?

«Козленок в молоке» – роман сатирический, я с жестокой иронией пишу о своих собратьях по перу, да и о себе самом. Мы, писатели, это заслужили. Заслужили и своими подписями под расстрельными воззваниями, и прекраснодушным воспеванием «реформ», о которых не имели никакого представления, и соплями умиления по поводу «общечеловеческих ценностей», обернувшихся ныне бомбежками Югославии… Именно писатели, интеллектуальная гвардия советской власти, сделали все, чтобы на смену «властителям дум» пришли «манипуляторы сознанием». Нет, не журналисты – они были поденщиками агитпропа. Писатели! Именно в писательской среде зародилась эта метода вдумчиво-вдохновенного вранья, которая стала сегодня основным стилем СМИ с его липовыми рейтингами, бессовестными экспертами, лживыми комментаторами и монтажом, преображающим действительность похлеще любого Гофмана… А ведь доверие к слову в нашей действительно самой читающей стране было огромно.

У меня вызывают усмешку рассуждения о том, что-де литература должна заниматься литературой и забыть о влиянии на общество. Да, мужчина, может, и имеет право испытывать влечение к мужчине. (Хотя, конечно, лучше бы к женщине.) Но если все мужчины поменяют ориентацию, что будет? Ничего не будет, останется одно клонирование. Кстати, когда читаешь толстые журналы, возникает ощущение, что наша сегодняшняя литература существует в основном за счет унылого филологического клонирования.

– «Небо падших» – качественный шаг. Здесь больше, на мой взгляд, сочинительства – в классическом представлении – и эксперимента…

– Я хотел написать вещь, которая, сохранив все атрибуты серьезной литературы – социальную проблематику, психологизм, стиль, работу со словом, – вместе с тем будет конкурировать с коммерческой литературой. В конце концов, многие книги, ставшие классикой, пользовались в момент выхода большим читательским спросом. Полагаю, эксперимент удался, хотя кое-кто снова сочтет это «конъюнктурой», а не большой литературой. Но, честно говоря, «большая литература», усыпляющая на второй странице, всегда вызывала у меня оторопь. Занимательность – вежливость писателя. Если ты настолько умен и образован, что тебе трудно писать интересную прозу, пиши философские трактаты… Собственно, весь наш российский постмодернизм на 90 процентов состоит из таких «элитарных» авторов. Они похожи на композиторов, прекрасно знающих нотную грамоту, готовых, если надо, записать музыку даже древнерусскими «крюками», но слуха у них нет…