Чтение онлайн

Но что поразительно: эта позиция вызвала жуткое раздражение как с одной, так и с другой стороны. С одного края нас называют либерал-предателями, сионистами и т. д., а с другой стороны – зоологическими красно-коричневыми, антисемитами и т. д. Каждый из нападающих на нас, будучи в идеологических шорах, видит только свое. Они не видят, что мы даем весь спектр патриотической литературы, а видят только, что даем весь спектр либеральной, и наоборот. На что я сказал: «Пока я главный редактор, на страницах «ЛГ» будут все писатели». Мы восстановили традицию поздравлений писателей с юбилеями, независимо от направленности их творчества. Я, например, скептически отношусь к политическим и тем более литературным заслугам Анатолия Приставкина, но когда у него был юбилей, мы поздравили его, потому что он – фигура в современном литературном процессе. Мы не можем сейчас предсказать точно, останется тот или иной писатель в истории литературы или его забудут через несколько лет. Никто не знает, что останется, а что нет. Булгаков в журналах 20-х годов занимал почти незаметное место. Если бы не его пьесы «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира», его вообще мало бы кто знал тогда, хотя он писал прекрасную прозу. Прошло время, и он оказался писателем первой величины. Та же история – и с Андреем Платоновым.

Поэтому единственное, что мы можем сегодня, – максимально объективно отражать литературный процесс. Оценки мы тоже даем, но аргументированные, а не такие: «Он мне не нравится, значит, плохой писатель». Это не разговор. Есть процесс, мы вам его даем, вы читайте, смотрите сами, что вам нравится, а что не нравится. Еще нельзя забывать такую вещь, что я по образованию филолог, я – кандидат филологических наук, поэтому, хотя и в неразвитом виде (поскольку я давно оставил это направление), наукообразный взгляд на процесс у меня есть. Я всегда еще думаю о том, что по этим газетам будет писаться история литературы или, по крайней мере, история литературного процесса нашего сложного времени. Так как же мы можем только из-за вкусовых соображений сказать: «Нет, этого нам не надо»?!

– Говорят, что Поляков опять «пошел в политику»..

– Это миф. Меня уже полоскала по этому поводу на радио «Эхо Москвы» Римма Казакова, мол, Полякова нельзя пускать в политику. Это абсолютно не соответствует действительности. Депутатом становиться не собираюсь. Единственное, что я сделал, вступил полгода назад в партию «Единая Россия». Почему я это сделал? Я всегда был политизирован. При нынешней жизни оставаться вне политики нельзя. Каждая партия отражает определенное мировидение, поэтому каждому надо определиться – с кем ты? Я понимаю людей, идущих к коммунистам, и понимаю людей, идущих к Немцову, к которому идут те, кто наворовал, а он им обещает, что все им оставит. Я проанализировал весь партийный спектр. Меня всегда тянуло к движениям государственническо-консервативного характера. На сегодняшний день «Единая Россия» – партия, наиболее близкая к моему идеалу партии российской государственности, хотя меня в ней не все устраивает. Если бы я не был писателем, а был бы политиком, я бы создал Партию российской государственности, главной задачей которой было бы укрепление и развитие государственности в стране. Русский народ устроен так, что без государственности он исчезнет. Я, может быть, скажу крамольную вещь, но я ее скажу. Обычно говорят, что сила, удерживающая в истории русский народ, – это православие. Это верно только отчасти. Православие действительно помогло сформироваться русскому народу, под его воздействием были выработаны культурные и нравственные ценности, но все-таки государственность для русского народа – на первом месте. Пример очень простой. Мы семьдесят лет жили в атеистическом государстве, и атеистическое государство выиграло жесточайшую войну, и оно поставило на службу народу атомную энергию и вышло в космос. Но как только начался кризис государственности, случился крах. А ведь этот кризис происходит на фоне ренессанса православия. Для русских ослабление или утрата государственности чреваты исчезновением. На сегодняшний день партия «Единая Россия» худо-бедно, удачно-неудачно ставит перед собой эти задачи модернизации и развития российской государственности.

– При этом в храм вы ходите?

– В храм я регулярно не хожу. Я – человек, на сегодняшний день пребывающий в стадии воцерковления. Я себя не тороплю, потому что тут есть одна проблема. Я, как советский интеллигент в первом поколении, воспитанный на советском рационализме, воцерковление начал с чтения литературы. Сначала я читал атеистическую литературу, потому что при советской власти информацию о религии можно было получить только из нее. Потом я стал читать первоисточники – бабушка подарила мне Библию, когда я был студентом, потом я открыл святоотеческую литературу – православных авторов, в частности, интересовался православием как важнейшим фактором формирования культуры, менталитета. Проблема заключается в том, что мистическая связь с Создателем пробуждается в детстве, если человек с младенчества воспитывается в религиозной семье, когда его водят в храм с детства. Я рос в атеистической семье, поэтому во мне мистическое чувство не воспитано. Обе мои бабушки были неграмотные, и их православие было бытовое, поведенческое.

Не было философского понимания веры, знания глубинных вещей, кроме знания народно-православных праздников. Поэтому я не ведаю, откроется мне или нет мистическая связь с Богом. Во всяком случае, я участвовал в нескольких паломнических поездках (в частности, по косовским монастырям), где я прикладывался к деснице Иоанна Крестителя, к мощам святителя Николая. Эти поездки очень сильно на меня повлияли, потому что за рациональным знанием, попыткой понять нашу веру через православную философию забрезжила прямая мистическая связь. Что будет дальше, я не знаю.

– Кого вы назовете патриотом в современной России?

– Когда я писал свои статьи в начале 90-х, то слово «патриот» считалось бранным. (Эта традиция пришла к нам из Западной Европы. Для Гейне «патриот» было бранным словом. Для американцев не было, они ракеты свои называли «Patriot».) Тогда был мощнейший водораздел. Для проамериканско-либеральной среды патриот был враг. А патриоты в той жесткой поляризации воспринимали любое проявление демократизма и либерализма как угрозу стране. Видимо, для той эпохи, как для периода противостояния «белых с красными», это было естественно. Но не будем забывать, что потом многие «белые» оказались среди «красных», а из многих матросов и недоучившихся гимназистов выросли люди, которые потом подняли страну до ее высот. Человек в динамике. Сейчас ушла эпоха манихейского разделения на патриотов и демократов. Сейчас, на мой взгляд, независимо от того, кто человек по убеждениям, по крови, важно одно: если внутренний настрой человека, его философия, его деятельность направлены на укрепление Российского государства как важнейшего самостоятельного центра мировой цивилизации – этот человек для меня патриот. Если же человек нигилистически относится к нашей государственности и культуре, если его деятельность направлена против России – он для меня «антипатриот». Сейчас слово «патриотизм» равняется слову «государственник» и слову «созидатель».

– Часто говорят: «Русский тот, кто любит Россию». Есть ли русский дух, в чем он? Чем мы, русские, отличаемся от других народов?

– Сложнейший вопрос. Об этом написана масса литературы, есть разные точки зрения. Я могу сказать лишь о своем опыте. Когда я себя ощутил русским? Я получил совершенно нормальное интернациональное воспитание и где-то до конца 80-х годов просто знал, что я русский, потому что у меня все родственники – русские: мама, папа, бабушки, дедушки, погибшие на войне. Обе мои ветви по материнской и отцовской линиям – из Рязанской губернии. В конце 80-х годов я стал ощущать себя русским, когда увидел, что началась мощнейшая атака на русское государство, русскую культуру, русские духовные ценности и началось их разрушение. Я вначале даже не понимал, в чем дело. Помню, читаю какую-то газету, смотрю что-то по телевизору и вдруг чувствую, что у меня внутри поднимается даже не интеллектуальный, а эмоциональный протест – адреналин выбрасывается в кровь. Думаю, в чем дело? А просто сказали какую-то гадость о Куликовской битве. Тогда и началась эта самоидентификация – я же русский. Русский – тот человек, который воспринимает угрозу русской культуре и государственности не на интеллектуальном, а на биологическом, на клеточном уровне. Это, видимо, есть у всех народов. А ведь я в то время был весьма обласкан либеральной интеллигенцией: я печатался в журнале «Юность», входил в ПЕН-клуб. В принципе мне всего хватало: я не вылезал из заграницы, меня приглашали читать лекции многие зарубежные университеты, предлагали различные политические должности. И требовалось только среди этих людей сидеть и молчать, и все было бы в порядке. Но я не мог этого допустить на биологическом уровне, я чувствовал, что от этих людей, от их мировидения исходит угроза русской цивилизации. И я ушел от них. Они сами при этом обалдели: «Какая тебя муха укусила, чем мы тебя обидели?» – «Никто меня не обидел, но то, что вы делаете, меня разрушает изнутри». Было какое-то заседание по поводу событий в Вильнюсе, и стали составлять письмо. Я говорю: «Подождите, как-то письмо составлено не так. Получается, что русские во всем виноваты». Я долго спорил, потом все-таки подписал письмо, но, когда оно было напечатано, я отчетливо понял, что мне с ними не по пути, ведь я думал о тех событиях по-другому, а мне навязывали какое-то командное мнение. Я сразу от всего этого отошел…

– После такого разговора было бы глупо спрашивать, хотел бы Юрий Поляков жить в каком-то другом государстве, кроме России. Но я полагаю, что существуют в мире страны, близкие вам по духу, в которых приятно бывать…

– Вопрос о смене места жительства передо мной вообще никогда не стоял. Мое психоэмоциональное устройство таково, что, если я нахожусь где-то за границей больше двух недель, у меня просто начинается какое-то системное заболевание организма: мне плохо, я начинаю болеть. Казалось бы, ходи, гуляй, думай. Не могу…

– Оторванный от родной почвы, почувствовали, что питание закончилось, батарейки сели… При этом как же нам жить в государстве, которое называют бандитским, где народ отстреливают, как куропаток. Легко ли, любя нашу страну, жить в сегодняшней России?

– Проблема заключается в том, что нынешняя российская власть по своей социально-исторической роли – наша союзница. Любая власть заинтересована в том, чтобы в стране был порядок. Но наша нынешняя власть испытывает страшное давление со стороны «нуворишей», которые очень боятся восстановления нормальной государственности, потому что такова логика государственного организма, что, как только он начинает функционировать нормально, сразу возникают вопросы: а куда делось это? а кто унес вот это? а почему нефть вот здесь, а не там? Поэтому олигархи боятся порядка. Задача людей, которые хотят, чтобы Россия вышла из кризиса и мощно развивалась, – заставить власть выполнять свои должностные обязанности. Руководство же страны должно понимать, что 99 % населения заинтересовано в том, чтобы власть была властью. Тогда все постепенно наладится. Но, заметьте, логика движения свидетельствует о том, что наиболее одиозные олигархи удалены. Это естественный процесс, а то, что было прежде, – противоестественно.

– Вы верите в светлое завтра России?

– «Светлое завтра» – светский символ веры русских людей. Один из признаков русскости – мистическая вера в особую миссию России, в ее светлое будущее. С этим связаны во многом те духовные, научные и исторические вершины, на которые мы поднялись. Те народы, у которых есть вера в миссию своего государства, чего-то добиваются. Вера в высочайшую мировую миссию России неотделима от русского человека.

– Юрий Михайлович, 22 апреля исполняется 75 лет со дня выхода в свет первого номера «Литературки». В связи с этим мой первый вопрос будет банальным, но совершенно необходимым: с какими мыслями, чувствами и надеждами вы подошли к этому юбилею?

– Надо сказать, что это 75-летие – со дня возобновления нашей газеты, а не основания. Первый номер «Литературной газеты» вышел 1 января 1830 года при ближайшем участии Пушкина и Вяземского. Но уже в августе того же года за материалы о Французской революции Дельвигу было запрещено редактировать издание, и газету возглавил О. Сомов. С 31-го по 40-й год газета не выходила, а потом была возобновлена и выпускалась почти десятилетие. В этот период ее редактировали такие известные литераторы, как А. Краевский, Ф. Кони, Н. Полевой.