Чтение онлайн

– Юля, – отец глянул исподлобья, скривился, будто горошину перца раскусил. – Прекращай свои капризы. Ешь.

А что, она ест, просто суп горячий.

– Потом я поговорить с тобою хочу.

Понятно. Будет опять трындеть про то, что так себя вести неправильно, и вообще пора взрослеть, а не дурью маяться.

– И не кроши хлеб, когда ж ты наконец научишься вести себя прилично! – Отец отодвинул тарелку.

– Виталик, ну не начинай, – попросила Верка. – Кушай, Юля.

Покушаешь тут.

Разговор разговаривали в отцовском кабинете, раньше Юльке здесь нравилось, можно в кресле посидеть – огромное, тяжелое, на трон похоже. А стол – вообще бесконечный, и вещей на нем множество, самых разных, вроде пустой чернильницы с серебряным пером и тяжелого зеленого шара на подставке, или маленькой серебряной лошадки, коробки с печатью, коробки с карандашами, складного ножа… а Верка запретила заходить без спросу, сказала, что нельзя мешать работать, и отец согласился.

– Садись. – Он указал на второе кресло, поменьше и современное, с пластиковыми черными ручками и мягкой спинкой, которая, стоило опереться, тут же подалась назад.

– Можешь хотя бы тут не баловаться? – Отец тяжко плюхнулся на свое место. Как все изменилось… Отец стал толще, шире, может, из-за жилета этого, серого, пушистого, собственноручно связанного Веркой то ли из заячьего пуха, то ли из собачьей шерсти, то ли еще из какой ерунды. И лысина блестит, красная и потная, а на подбородке – щетина. И рубашка эта в клеточку, точно у Юр Владимирыча, который физику ведет.

– Разговор серьезный, поэтому, будь добра, постарайся послушать внимательно. – Отец нервно отодвинул в сторону стопку бумаг. Зачем, если не мешают? А зеленый шар стал меньше в размерах, и лошадка совсем крохотная, вот чернильница, та почти не изменилась.

– Я долго терпел твои истерики, надеясь, что ты все-таки образумишься, поймешь, что Верочка хочет тебе только добра, у нее ангельское терпение.

Юлька закусила губу. Ага, конечно, ангельское, Верке только крыльев для полноты портрета недостает, а так – чистый ангел. Тупая неповоротливая клуша, которая вечно нудит и нудит, а еще вязанием занимается, сядет вечером перед теликом, врубит сериал какой-нибудь и начинает нитки перебирать, вытягивать то розовые, то зеленые, то синие… и спицы, сталкиваясь друг с другом, стукаются, шелестят, будто жалуются на Веркины пальцы. Отчего-то вязание раздражало сильнее всего. И то, что она мамины вещи без спросу брала.

– Ты же продолжала маяться дурью. – Отец хлопнул по столу кулаком, розовым, пухлым, будто связанным из розового мохера. – Продолжала действовать мне на нервы! Тебя давно следовало в приют отправить, чтоб поняла, чтоб прочувствовала…

– Да пошел ты! – Стало обидно, до того обидно, что прям в глазах потемнело. Ну как он… как он вообще такое сказать мог? Ее в приют, а Анжелочку с Веркой тут, при себе?!

– Сядь! Юля, не зли меня, я не договорил.

Договорил. Все, что хотел сказать, – уже сказал. Она ему не нужна, она мешает, всем тут мешает, потому что не такая, как они.

– После твоей недавней выходки я решил ради твоего же блага… Хорошая школа закрытого типа, преподавание на уровне, высококлассные специалисты, в том числе и психологи.

Значит, он ее еще и шизичкой считает? Это из-за Верки, это она наговорила, сам бы папа не стал, никогда не стал бы так думать. До Верки он и в кабинете играть разрешал, и в школу возил, и еще косички заплетал, с бантами… и уроки вместе делали.

– Там у тебя не будет возможности стать на путь порока, кроме того, я очень надеюсь, что ты пересмотришь свое отношение к Верочке и сестре.

Пересмотрит. Уже пересмотрела. Верку она ненавидит, а Анжелка – просто дура. Дура, занявшая ее, Юлькино, место.

– Я собирался определить тебя в интернат еще до конца месяца, – продолжал отец. – Но Верочка, та самая Верочка, которой ты вечно норовишь напакостить, уговорила меня подождать еще немного. Скажем, до конца четверти.

– Зачем же ждать? – Голос дрогнул, еще немного, и она расплачется.

– Затем, чтобы дать тебе еще один шанс. Итак, Юля, сроку исправиться тебе – до конца четверти, никаких истерик, никаких капризов, никаких вызовов в школу от классного руководителя или, не дай бог, завуча. О директоре, как в прошлом году, вообще молчу. Ты берешься за ум, начинаешь учиться…

– А если нет?

– А если нет, то ты все равно будешь учиться, но не здесь, а в закрытой школе-интернате. Мне совсем не хочется заиметь дочь-алкоголичку или наркоманку. Или просто дуру, которую в общество вывести невозможно. Ты должна понимать, что мой бизнес требует определенной стабильности…

– Я – дура? Алкоголичка? Наркоша, да? Я репутацию уроню? Люди подумают плохо обо мне, а заодно и о твоей драгоценной Верочке?

– Вот именно, – холодно ответил отец. – Посмотри, на кого ты похожа? Патлы отрастила, помада эта, лак… одеваешься, как бомжиха. Да на тебя без слез и не взглянешь-то. Цепи эти, сережки! Я с самого начала был против! Верочка тебя распустила, а за ремень взяться бы надо! Выпороть хорошенько, чтоб вся эта дурь исчезла!

– Так выпори, в чем дело!

– Не ори на меня! – Он налился краснотой, особенно щеки и уши, и лысина тоже, как будто краской вымазали, и дышит тяжело, как будто после спортзала. И орет. Чего орет? Какое ему дело до того, как Юлька выглядит? Как нравится, так и выглядит! Она не Анжелка с ее гламурами и космополитенами, завитыми волосами и когтями пятисантиметровыми… Юлька – другая!

– Ты меня поняла? Малейший взбрык, малейшая проблема – и пойдешь в интернат. А я еще позабочусь, чтоб пробыла ты там не месяц, а как положено, до выпускных экзаменов. И потом не учиться пойдешь за мои деньги, а работать… поломойкой!

– П-почему поломойкой? – Слезы все-таки покатились, теперь тушь размажется, а Верка небось караулит под дверью и точно увидит, что Юлька ревела. Никто не должен видеть, как она плачет… никто.

– А кому ты нужна без образования? Повозишься с тряпкой в подъездах, поживешь на свои, заработанные, тогда, глядишь, в мозгах и прояснится, что к чему… а то взяла моду, на мои деньги живешь, и мне же нервы треплешь! – Он дернул за воротничок рубашки, и белая пуговица, оторвавшись, упала на стол, стукнула как-то громко, будто и не пластмассовая.

– Больше не буду. – Юлька сползла с кресла. Колени дрожали, и руки тоже, а слез, слез-то не было, сами высохли. Может, если повезет, и тушь не сильно растеклась.

– Вот и хорошо. Иди давай, и спасибо скажи Верочке, что за тебя, идиотку малолетнюю, заступилась.

Спасибо? Скажет, Юля им всем спасибо скажет. И жить за чужие деньги не будет… Зачем жить, если она никому не нужна.

Ижицын С.Д. Дневник

Постоянная мука быть рядом с человеком, которого любишь безмерно, и не иметь возможности дать ему счастье. Я уже готов отпустить ее, но Наталье некуда идти.