Чтение онлайн

Эта книга – попытка разобраться в пути от свободы и открытости к самоизоляции и войне и проследить те идеи, которые овладевали страной и вызывали кризисы. Я не ставил перед собой задачи написать политическую или экономическую историю России. Меня интересовали изменения в массовом сознании и те, кто это сознание формировал. Главные герои моей книги – не политики и экономисты, а люди, создававшие смыслы для целой страны, программировавшие и транслировавшие ее образ: идеологи, журналисты, редакторы газет, телевизионные начальники – то есть те, которые “говорили и показывали”.

Еще со времен горбачевской перестройки журналисты перестали быть только ретрансляторами чужих замыслов. Они сами конструировали идеи и концепции, а потому в равной степени несут ответственность как за выход России из авторитаризма, так и за возвращение к нему. Впрочем, эта книга не является и историей российских СМИ; скорее, это краткая хронология той страны, которую они, по сути, создали.

Идеи и слова всегда играли особую, часто гипертрофированную роль в жизни России. Россия – страна идеоцентричная. Слова здесь не столько описывают реальность, сколько создают ее, и недаром в мире Россию воспринимали как страну Толстого, Достоевского, Чехова. Как говорит Белинский в трилогии Тома Стоппарда “Берег Утопии”, которую мне посчастливилось переводить на русский язык, “литература может заменить, собственно, превратиться в… Россию! Она может быть важнее и реальнее объективной действительности… Какая литература и какая жизнь – это один и тот же вопрос. В других странах каждый по мере сил старается способствовать улучшению нравов. А в России – никакого разделения труда. Литературе приходится справляться в одиночку”.

Об этом же говорил Иван Павлов в своих публичных лекциях “Об уме вообще, о русском уме в частности”, прочитанных в Петрограде весной 1918 года. “Задача ума – это правильное видение действительности, ясное и точное познание ее”. Однако, добавляет он, “русский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова и ими оперирует” [4] . В частности, “перед революцией русский человек млел уже давно. Как же! У французов была революция, а у нас нет! Ну и что же, готовились мы к революции, изучали ее? Нет, мы этого не делали. Мы только теперь, задним числом, набросились на книги и читаем. Я думаю, что этим надо было заниматься раньше”.

Большевики, взявшие власть в огромной стране, действовали во имя утопической, милленаристской идеи, не считаясь с реальностью жизни, ломая эту реальность и насилуя ее [5] . Первым делом они захватывали типографии и телеграф, устанавливали монополию на печатное слово. Слова использовались не для описания действительности, а для сокрытия фактов и искажения реальности. Советская система держалась на двух столпах – лжи и репрессиях. Лживые слова оправдывали репрессии. Репрессии подкрепляли и насаждали ложь. Противоречие между действительностью и ложью разрешалось с помощью двоемыслия – психологического механизма, описанного Джорджем Оруэллом в романе “1984”. Однако система, созданная силой слова, от слова и погибла. Советский Союз развалился не потому, что у него закончились деньги, а потому, что у него закончились слова.

“Жить не по лжи” – как написал в день своего ареста Александр Солженицын – было единственным способом разрушить систему. Парадокс, впрочем, заключался в том, что только полуправда в газетах могла привести к возникновению свободных от цензуры СМИ. Сквозь трещины в системе в виде первых прямых телетрансляций и публицистических статей на свет начала прорываться реальность. И в этих условиях Советский Союз выстоять не смог. Как говорил Александр Яковлев, главный идеолог перестройки, чтобы захватить Кремль, нужно было захватить телевидение. Именно вокруг телевизионных центров и телебашен разворачивались главные и кровавые бои в момент распада СССР. В 1990-е годы российское телевидение и крупнейшие газеты оказались в руках либерально настроенной и прозападной элиты. Однако в итоге элита, лишенная чувства исторической ответственности, использовала медиаресурсы для личного обогащения и укрепления собственной власти, а не для обустройства страны.

Путина, никому не известного сотрудника КГБ, телевидение за считанные месяцы превратило в президента России. И именно телевидение он первым делом взял под свой контроль, что и позволило ему уничтожить альтернативные центры власти, перетянув на свою сторону одних, посадив или выдавив из страны других и распределив командные высоты в экономике между друзьями по Петербургу и бывшими соратниками по КГБ. Телевидение стало для него главным орудием власти, и оно же превратилось в главное оружие в “гибридной войне” вначале с Грузией, а затем с Украиной.

Сильвио Берлускони, бывший премьер-министр Италии, медиамагнат и друг Путина, однажды заметил: “То, чего не показывают по телевизору, просто не существует”. Путин же пошел еще дальше: то, чего не существует, с помощью телекартинки он превращает в реальность. И аннексия Крыма, и война на Украине были результатом как раз подобной операции. Информационные войны вели к реальным, исчисляемым тысячами, жертвам. Те, кто командовал и командует информационными силами, разжигая ненависть и агрессию в собственном населении с единственной целью – удержать в своих руках власть и деньги, не являются оголтелыми националистами, помешанными на идее мирового господства; но они и не простые пешки на шахматной доске диктатора.

Это умные, хорошо образованные люди, начавшие карьеру во время перестройки и добившиеся успеха в 1990-е, при Ельцине. Сегодня они выступают в роли демиургов, создающих реальность. Возможно, они тоже когда-то хотели “как лучше”, но то, что в итоге у них получилось “как всегда”, не было случайностью или роковым стечением обстоятельств. Так вышло не само собой, а в результате их стараний и их личного выбора. Могло статься и иначе. Какие медиа и какая страна – это, в сущности, один и тот же вопрос.

Вечером 25 декабря 1991 года без пяти минут семь Михаил Горбачев быстрым шагом прошел по кремлевскому коридору в комнату № 41, заполненную фотографами, осветителями, звукоинженерами и операторами, которым предстояло запечатлеть последнюю речь президента СССР. В руках у него были текст его выступления и указ о сложении с себя полномочий президента СССР и главнокомандующего его вооруженными силами. Горбачев сел за стол, отложил в сторону бумаги и взглянул на часы. “О, у нас еще много времени”, – сказал он сам себе. Иронии никто не оценил. Через минуту Советский Союз станет историей, а вместе с ним – и его президент.

Пока все ждали, когда часы покажут ровно семь, у стола возник энергичный, крупный, седой человек с волевыми, почти патрицианскими, чертами лица. Он наклонился к Горбачеву и уверенно произнес: “Не подписывайте ничего сейчас. Прежде всего [вы скажете]: «Я хочу подписать указ о сложении с себя полномочий». Камера наезжает… отъехала… потом начнете”. Человеком, случайно попавшим в кадр, был Егор Яковлев, руководитель советского телевидения и бывший главный редактор “Московских новостей” – важнейшей перестроечной газеты. Именно он убедил Горбачева в том, что его последние дни на посту президента СССР должны быть сняты советскими и американскими телевизионными группами. Результатом съемок должен был стать документальный фильм “Уход”.

Последний час перед записью отречения Яковлев и Горбачев провели вместе, но сейчас Горбачев смотрел на него так, будто видел впервые. Пролистав лежавшие перед ним бумаги, Горбачев сказал: “Я его просто подпишу, да и все, и будем двигаться”. Затем резко повернулся к своему пресс-секретарю, Андрею Грачеву, взял ручку и попробовал ее на чистом листе бумаги. “Лучше бы помягче”, – сказал Горбачев [6] . Президент телекомпании CNN, прилетевший в Москву, чтобы взять интервью у Горбачева в последний день его пребывания на посту, протянул ему свою шариковую ручку Montblanc. Горбачев взял ее и размашисто подписал свой последний указ. Часы пробили семь, и Горбачев начал свое выступление. “Его голос поначалу звучал глухо и неестественно. Было ощущение, что он вот-вот может дрогнуть, как и его подбородок,” – рассказывал Грачев; но постепенно голос окреп [7] .