Чтение онлайн

— Нет, так сказать нельзя.

— В чем же ошибка?

— В смешении стилей. Во времена Фамусовых не было железных дорог, а следовательно, и вокзалов. Вы могли приехать с пристани, со станции, из дома — откуда угодно, только не с вокзала.

— Значит, и про меня тоже нельзя сказать, — заметила Софья, — как это было сказано вчера на вечере молодых текстильщиц?

— Интересно, — громыхнул Скалозуб, — что думают о вас эти самые текстильницы?

— Во-первых, не текстильницы, а текстильщицы, а во-вторых, не вашего это ума дело!.. Так вот одна весьма милая текстильщица сказала: «Из-за того, что Софья нарочно выдумала сплетню, Чацкий расстался с нею». Правильно ли это?

— Неправильно. В языке не принято выражение «выдумала сплетню», говорят пустила, распространила сплетню.

— Я никогда никакими сплетнями не занималась, — вспыхнула Софья. — Между мной и теми, кто это делает...

— Дистанция огромного размера! — выпалил Скалозуб и, подхватив графиню Хрюмину, хотел было пуститься с нею в пляс, но тут раздался жалобный стон. Все оглянулись и увидели Обломова, который лежал в кресле, обмахиваясь веером, похожим на опахало.

— Как спали, Илья Ильич? — спросил у него Фамусов.

— Какой тут сон, когда обо мне сочиняют всякие небылицы.

— Про вас небылицы? Не может быть, — сказал Репетилов. — Да эти лоботрясы обожают вас, — кивнул он в нашу сторону.

— Прошли те времена, дорогой учитель. Теперь больше меня презирают, чем обожают. Намедни проснулся я среди бела дня и слышу: «Обломов всю жизнь проявлял ленивость». Каково? Ленивость! Вместо прекрасного русского слова леность!

— Почему не лень? — спросил Виктор Козаков.

— Потому, молодой человек, что лень — это отвратительнейший неологизм, лишенный всякого поэтического очарования.

— А еще что про вас сочиняют, Илья Ильич? — спросил Молчалин.

— Сочиняют, будто «Штольц хотел пробудить в Обломове сон». Господи, сон! Да зачем его во мне пробуждать, ежели он от рожденья составляет истинную сущность моего бытия. А что до Штольца, то этот нехристь пытался не пробудить, а побороть во мне блаженное состояние, именуемое сном, что ему, конечно, не удалось. — С этими словами Обломов откинулся на спинку кресла и все услышали храпение, громоподобные звуки которого не могли заглушить даже фанфары, возвестившие начало карнавального полонеза.

В полонезе особенно отличились Сложноподчиненные предложения. Они танцевали так изящно, с таким самозабвением, что богиня танца Терпсихора, разъезжавшая по залу в воздушном фаэтоне, присудила им первую премию.

— Держись, Стилистика! — сказал Илья Муромец, указывая на возвращавшихся героев литературных произведений. На этот раз они шли стройной колонной, предводительствуемой Суворовым.

— Слушаю вас, генералиссимус, — сказал Иван Яковлевич, вставая.

— Бог мой, Стилистика, что творится на белом свете? Я участвовал во множестве сражений, проделал не одну баталию, одержал тысячи побед, но твои подопечные свели все на нет.

— Каким образом, ваша светлость?

— Они совершили величайшую ошибку из всех, какую знает история русского языка.

— Кто это они? — осмелился задать вопрос Леша Веретенников.

— Да хотя бы он, — ткнул в моем направлении шпагой Суворов.

— И как же это у него получилось?

— А вот как. На публичном экзамене в присутствии учителей и высокопоставленных лиц из Министерства просвещения сей юнец осмелился заявить, что я «Суворов-Рымникский одержал под Измаилом блистательное... поражение». Да, да, так и сказал: «одержал поражение» вместо победу.

— Что прикажете с ним делать, ваше сиятельство?

— Четвертовать.

— Четвертовать, четвертовать!! — закричали герои и двинулись было в мою сторону. Но их остановил Иван Яковлевич, пообещав расправиться со мной после карнавала.

Не успел Суворов вложить в ножны свою покрытую неувядаемой славой шпагу, как из строя выскочил Денис Давыдов.

— Ты что же это, Стилистика, увиливаешь от прямого ответа? Скажи нам, какую ошибку совершил этот безусый юнец.

— Этот безусый юнец совершил типичную стилистическую ошибку, о которой здесь уже упоминалось. Он заменил слово победа в известном фразеологическом обороте одержать победу словом поражение.

— И потерпел величайшее поражение! — воскликнул Давыдов. — Кстати, ваше сиятельство, — обратился он к Суворову, — мне привелось быть свидетелем еще одного «блистательного стилистического поражения».

— Скажи, сделай милость.

— Один ученик на уроке истории, заканчивая рассказ о ваших героических подвигах, сказал: «На престоле в то время стояла Екатерина II».

— Ах, шельмец! Так и сказал: «стояла на престоле»?

— Поверьте мне, ваше сиятельство!

— Верю, верю. Я вишу, братец, ты тоже хочешь задать вопрос Стилистике. Задавай, я тебе разрешаю.

— Прямого вопроса у меня нет. Я только хочу напомнить Стилистике, что пришло время основательно заняться школьными юнцами, требуя, чтобы они не употребляли современных слов там, где это стилистически неуместно, и не говорили бы, например, такое: «Под руководством Святослава дружины ринулись в бой и закрыли половцам дорогу на территорию русской земли».

Денис Давыдов хотел сказать еще что-то, но тут оркестр заиграл лезгинку и храбрый партизан с криком асса! пошел по кругу, поражая всех бешеным темпераментом и мастерством исполнения. Кавказцам, присутствовавшим на карнавале, до того понравилась Давыдовская лезгинка, что они потребовали ее повторения и когда тот снова пошел но кругу, присоединились к нему, образовав ансамбль, доставивший всем огромное удовольствие.

— А не пора ли нам уходить отсюда, — сказал после лезгинки Иван Яковлевич.

— Э, нет, Стилистика, — спародировал я его собственные слова, — не в наших правилах отступать, уж если мы сюда пришли, то останемся до победного конца.

— Ну, что ж, Грамматика, — рассмеялся Иван Яковлевич, — на сей раз ваша взяла. До конца, так до конца!

Тут мы увидели Тараса Бульбу, тянувшего на буксире Собакевича, Плюшкина, Коробочку и других гоголевских героев, за ними плелись Скотинин, Простакова и Митрофанушка.

— Ну, будет потеха, — сказал Добрыня Никитич, — эти вас совсем доконают.

И, действительно, атака неожиданно началась со стороны Плюшкина.

— Хочешь огарочек, Стилистика? — спросил он, потряхивая мешком.

— Хочу.

— Тогда скажи, как понимать такие выражения: «Плюшкин — большой скупердяй, жадный до болезни»; «У Плюшкина на столе целая куча барахла»; «Плюшкин живет на хозрасчете»; «Плюшкин — прорех на человечестве», а?

— Понимать эти выражения надо, конечно, в том смысле, что ты необычайно скуп и прижимист, что люди, подобные тебе, представляют собой настоящую прореху на теле человечества.