Чтение онлайн

– В мавзолее лежит.

– Как ты думаешь, он живой?

– Ленин всегда живой, – испытав странное чувство, словно это и не он сам произнес, ответил Аркадий.

– Так вот, Аркаша, Владимир Ильич Ленин, чтоб ты знал, завещал не обижать евреев.

– Он вообще завещал не обижать угнетенных, – снова обрел себя Аркадий.

– Ты считаешь евреев угнетенными?

– Но мы же видим, – оглядев дом своего детства, с которого история человечества так безжалостно и красноречиво содрала шкуру, ответил Аркадий.

Шломо Евсеич надолго замолчал и, наконец, произнес:

– Если считать их людьми, то евреи не люди.

И Аркадий понял, что Шломо Евсеич ушел от ответа. Нелюдью фашистов называли и советские газеты. А вот незнакомец бандитского вида и, по-видимому, с интеллигентной душой как будто нашел в ответе то, что искал.

– Спасибо за консультацию, Шломо Евесич, – сказал он. – Ну, не будем вам больше мешать.

Проходя мимо согбенной на своем раскладном стульчике старушки, приостановился напротив нее и произнес:

– Прощайте, Евгения Моисеевна, не поминайте лихом.

– Евгения Моисеевна, – захотел произнести слова прощания и Аркадий, но незнакомец подтолкнул его к выходу, не дав еще раз потревожить старушку.

20.

Через пару дней, когда Шломо Евсеича, подруги его жизни и их младшей дочери со всеми тремя ее детьми уже не было в живых, Южную Пальмиру потряс доселе неслыханный ею взрыв, хотя история больших и малых взрывов в ней была не такой уж и бедной. Кто тут только кого и за чтопорой не взрывал удачно или не очень. В данном случае взлетело на воздух бывшее здание НКВД, а ныне здание румынской комендатуры на улице Классиков Марксизма-ленинизма, бывшей Аразлиевской.

Дом этот был лучшим из жилых в дореволюционной Южной Пальмире. Его возвели незадолго до начала Первой мировой войны напротив главного городского парка, названного именем одного из императоров, и парк этот отделял городской квартал от морского побережья. Где еще прикажете поселиться миллионщику, как не здесь? При доме была своя конюшня и, что вообще поражало воображение горожан, свой гараж. А во дворе дома располагался летне-зимний сад такого уровня, что августейшие особы Европы придумывали предлоги, чтобы побывать в нем.

Хозяйкой это чуда архитектуры была баронесса Луиза фон Гойнинген-Гюне, которая вряд ли догадывалась, что ее дом стал зримой вершиной столетнего периода процветания и стремительного развития Южной Пальмиры, которая всего за один век из поселения в отдаленном краю империи превратилась в третий по величине ее город.

Через каких-то четыре года после окончания строительства этого дома в Южной Пальмире, сначала едва заметно, а потом с нарастающей очевидностью, стала править свой зловещий маскарад так же оказавшаяся столетней эпоха деградации и нескончаемых бед. Здание действительно родилось словно для того, чтобы стать символом. Вот только символом чего? Ответ на этот вопрос могла дать только дальнейшая история города.

Через двенадцать лет после окончания строительства здания в него вселились новые хозяева жизни, на сей раз чекисты. Конечно, право первого выбора резиденции принадлежало коммунистической партии, второго – советской власти, третьего – Красной армии и только четвертого – ЧК. Поэтому председатель Южно-Пальмирской Губчека ужасно волновался, когда новая власть окончательно утвердилась в городе и тут же принялась его делить, что это здание достанется не его ведомству. Впрочем, и надежда на то, что дурной вкус конкурентов окажет ему добрую услугу, не покидала его. И действительно, первый секретарь Губкома, председатель горисполкома и командующий войсками местного гарнизона один за другим остановили свой выбор на других зданиях. Более того, они даже не заглянули на улицу Классиков Марксизма-ленинизма, считая ее несоизмеримо менее престижней тех улиц, на которых располагались дореволюционные органы власти. Такое состояние умов всех руководителей новой власти, кроме председателя ЧК, решительно расходилось с марксистской доктриной, которую они формально исповедовали, утверждавшей, что настоящие хозяева жизни и государств не внешние обладатели символов власти, но миллионщики, кудесники капитала.

Безо всякой конкуренции заполучив для своего, казалось бы, не первого в структуре новой власти ведомства шедевр архитектурного модерна европейского уровня, председатель Губчека уже не сомневался в том, кто станет действительной властью в официально провозглашенном в качестве реально существующего первом в мире государстве рабочих и крестьян.

«Обхохочешься», – подумал он, и лучше бы ему было так не думать. У писаной истории нет достоверной информации, подслушал ли кто в это мгновение его мысли, но менее через двадцать лет он был расстрелян своими менее склонными распускать свои мысли коллегами. А пока что здание стремительно приспосабливалось к новой жизни. Удивительно, как оно подошло для ее насущных нужд. Можно было подумать, что и проектировалось оно с тем, чтобы мгновенно перевоплотиться под требования самых передовых политических технологий новейшего времени. Что ни говори, а модерн есть модерн.

Восьмикомнатные квартиры, созданные для всех видов земного уюта и наслаждений, самым естественным образом ненавязчиво преобразились в кабинеты следователей, в которых очень удобно было всячески пытать допрашиваемых, просторный гараж словно для того и был создан, чтобы тут же, под рев автомобильного двигателя, расстреливать тех, кого находила нужным уничтожить якобы рабоче-крестьянская власть, а уж летне-зимний сад, скрытый от нескромных взглядов возможных посторонних, стал идеальным местом для массовых захоронений. Получился такой замкнутый цикл юридического производства, технологически превосходивший все прежние такого рода по состоянию на начало двадцатых годов двадцатого века.

Приучать от природы понятливых жителей Южной Пальмиры обходить это место десятой дорогой долго не пришлось. Но как чекистское начальство точно предугадало, что именно в этом здании захочет обосноваться румынская оккупационная власть, которая таковой себя не считала, полагая, что она пришла навсегда? И каким чудом чекистам удалось взорвать здание? Ведь наперед было ясно, что кто бы ни решил тут поселиться, наверняка проведет проверку каждого квадратного миллиметра площади здания, начиная с подвалов и заканчивая крышей, силами самых элитных саперов королевства, если он, конечно, не полный идиот.

21.

Аркадию было заранее строго предписано в тот роковой час, когда взлетело на воздух самое роскошное некогда здание Южной Пальмиры, не только не находиться в районе бывшей Классиков Марксизма-ленинизма, а ныне снова Аразлиевской улицы, но и вовсе спуститься в катакомбы. На свое счастье, он сдержал данное себе слово и после посещения Шломо Евсеича стал наконец-то выполнять приказы командования и не нарушать правил конспирации.

Спуск в катакомбы находился в скромном дворике ничем не примечательного частного сарая на окраине города. Назвав пароль хозяину сооружения, Аркадий вошел в сарай, отодвинул деревянный люк и спустился в подземелье. Там при свете факела уютно расположился за самодельным столом, сидя на самодельном стуле, школьный учитель Аркадия по географии Серафим Аполлонович Стульчиков. Это был дородный мужчина высокого роста с несколько безумным выражением полного лица, на котором был словно нанесен грим постоянной ухмылки.

– Слыхал, что в городе произошло? – не дав Аркадию долго удивляться встрече, добродушно спросил Серафим Аполлонович. – А я ведь лично румын предупредил. Мало того, что они сами по себе все здание промониторили, прости, я хотел сказать обыскали, обшарили, прочесали с миноискателями. Эх, металлодетекция, металлодетекция…

Серафим Аполлонович с удовольствием отхлебнул из кружки, от которой шел запах ароматнейшего кофе, достал коробку, из которой извлек сигару, неторопливо прикурил и, наконец, втянул дым в себя. У Аркадия глаза полезли на лоб.