Чтение онлайн

Ни пенсий, ни жалований Панин никогда не получал ни от одного иноземного монарха. Хотя практика выдачи крупных сумм иностранным политикам была в те времена широко распространена и считалась одним из обычных средств дипломатии. Были такие случаи и в России, в том числе и в царствование Екатерины. Так, например, фельдмаршал Миних с гордостью заявлял, что "имел честь служить на жаловании Великобритании".

Еще меньше оснований заподозрить Панина в пруссофильстве по убеждению. Надо сказать, что иностранные дипломаты, имевшие дело с русскими политиками, очень часто объясняли их поступки влиянием кого-либо из своих коллег. Если, допустим, иноземный посланник не мог добиться от Панина того, чего хотел, то можно было проще всего оправдаться перед собственным правительством, сославшись на интриги представителя другой, враждебной державы. Поэтому Панина зачисляют не только в пруссофилы. Английский посланник в Петербурге лорд Бакингем, например, сначала утверждал, что "Панин совершенно в руках французов", но потом пришел к выводу, что Никиту Ивановича переманили на свою сторону австрийцы. Легенда о преобладании в Петербурге прусского влияния была сочинена самим Фридрихом II и рассказана в его исторических трактатах. Выдумку эту подхватили почитатели короля, и со временем она прочно обосновалась в зарубежной исторической литературе. Интересно, что при дворе Екатерины на положение дел смотрели с прямо противоположной точки зрения. Панин искренне считал, что не Пруссия влияет на Россию, а, наоборот, в Петербурге вынуждают Фридриха делать то, что выгодно России. В письме одному из русских дипломатов Панин, например, отмечал: "Мы имеем удовольствие видеть, что его прусское величество, буде не без внутренней зависти, по крайней мере со всею наружной искренностью и податливостью, содействовал везде успеху дел наших".

Панин даже не считал Пруссию способной серьезно навредить России, хотя за внешне трогательной дружбой двух монархов скрывалась еле заметная, но упорная борьба. Русская дипломатия в случае необходимости предпринимала шаги, которые наносили Фридриху II чувствительный ущерб. Разумеется, и прусское величество, если только мог, под рукой вредил России. Лично Фридриха II ни Екатерина, ни Панин не любили. Императрица попросту называла его "иродом". Хотя случалось, что при дворе императрицы у прусского короля находились усердные помощники. Обнаружились они и в польских делах.

После избрания Станислава Августа в Петербург прибыл с официальным извещением об этом событии граф Северин Ржевуский, близкий друг нового короля. Сначала граф выхлопотал у Екатерины 100 тысяч червонцев дли своего монарха на обзаведение, а потом приступил к делу, ради которого собственно и приехал в Россию. Он подал Панину записку, в которой от имени польской республики испрашивалось согласие императрицы на изменение конституции страны. Согласно существующим законам, любой из депутатов сейма был вправе сделать недействительными все его постановления. Теперь предлагалось, что каждый депутат будет иметь право отвергать не все решения сразу, но лишь какое-то одно, так чтобы действенность остальных не затрагивалась.

Панин нашел это предложение вполне разумным. Дела в Польше шли на лад, поэтому ничто не мешало помочь полякам покончить с анархией. Идея Ржевуского предусматривала первый шаг в этом направлении. Панин обнадежил графа - убедить Екатерину будет не трудно, но Ржевуский сам допустил оплошность. Прежде чем передать записку Никите Ивановичу, Ржевуский показал ее графу Сольмсу, и тот немедленно сообщил новость Фридриху II.

Король пришел в крайнее беспокойство. Улучшение положения дел в Польше, даже незначительное, его совершенно не устраивало. Он требовал от Сольмса, чтобы тот переубедил Панина, но Никита Иванович оставался глух ко всем уговорам. Императрица явно разделяла его мнение, но тут случилось неожиданное.

Из донесения королевско-прусского посланника при русском дворе Виктора Фридриха графа фон Сольмс-Зонневальде королю Фридриху II

Хотя с последней почтой я и доносил, что Ее Величество русская Императрица думает согласиться на изменение польской конституции с целью придать более действительности решениям всеобщих сеймов, что гр. Панин просил меня предупредить о том Ваше Величество и что он объявил это гр. Ржевускому, но сегодня я могу, однако, сообщить Вашему Величеству, что Ее Величество Императрица изменила свое мнение по этому предмету и, не желая слышать о каких бы то ни было изменениях, требует, чтобы в Польше дела оставались в том виде, в каком они были. Этот случай очень огорчает гр. Панина. Независимо от утраты славы, которую он думал себе снискать, доставив полякам во время своего управления министерством эту выгоду, его печалит, и более чем он высказывает, внезапная перемена во взглядах Ее Величества Императрицы... Он приписывает такую перемену в Государыне внушением г. Орлова, который выслушивает графа Бестужева.

"Перемена в государыне" прусского короля очень порадовала. Для русской же дипломатии это была серьезная ошибка, последствия которой еще предстояло испытать.

Менее успешно, чем с Пруссией, но все же продвигались дела в отношениях с другими странами, в первую Очередь с Данией. В Копенгагене в то время правил престарелый распутник король Фредрик V. Последние годы жизни король посвятил замаливанию грехов и совершенно отошел от дел. Поэтому власть в государстве оказалась в руках многочисленной и корыстолюбивой аристократии. Когда Петр Ш задумал начать поход против Дании, аристократы перепугались и призвали на пост военного министра графа Сен-Жермена, француза по происхождению и большого знатока прусской военной системы. Поход Русских против Дании так и не состоялся, а Сен-Жермен вызвал своей деятельностью большое неудовольствие. Аристократы пришли к выводу, что, во-первых, прусская система для Дании не подходит и, во-вторых, что француз не может занимать столь важный пост, ибо это свидетельствует о чрезмерной зависимости страны от Франции. Противники Сен-Жермена начали действовать, и в декабре 1763 года датское правительство само предложило России заключить союзный договор, точнее, возобновить прежний трактат 1746 года.

Отчасти такому повороту событий невольно способствовал Бестужев. Еще в октябре 1763 года старый граф, должно быть, надеясь спутать Панину карты, встретился с датским посланником в Петербурге и заявил ему, что русская императрица намерена восстановить в Швеции самодержавие. Эта сенсационная новость, означавшая радикальное изменение во внешней политике России, была немедленно сообщена в Копенгаген. Датский министр иностранных дел А. П. Бернсторф забеспокоился, ибо, по его мнению, абсолютная монархия в Швеции приводит к "продолжительным и кровавым войнам". Когда же, наконец, в декабре Корф изложил Бернсторфу истинные намерения русского правительства, тот вздохнул с облегчением и, не откладывая, предложил закрепить единомыслие двух стран в договоре.

Переговоры продолжались недолго и оказались сравнительно легкими. Панин без труда настоял на том, чтобы в секретных статьях договора Дания обязалась помогать России против Турции и противодействовать французскому влиянию в Швеции. Вопрос о Голштинии оставался пока не решенным, что и давало Панину возможность оказывать на копенгагенский двор чувствительное давление, благо поводов к тому было предостаточно.

Договор был подписан в феврале 1765 года, но уже в августе в Петербурге узнали, что датское правительство тайно и в противоречие с договором переслало в распоряжение французского посланника в Швеции 25 тысяч экю. Сумма была невелика, однако столь вопиющее двоедушие нельзя было оставлять безнаказанным. Панин потребовал от датского правительства отправить в Швецию вдвое большую сумму для того, чтобы компенсировать ущерб, нанесенный первой субсидией. В Копенгагене поспешно согласились, и русский посланник в Стокгольме пополнил свой бюджет 50 тысячами экю. Более того, датский представитель в Швеции, придерживавшийся профранцузскик взглядов, был отозван и заменен человеком, более устраивавшим Петербург.

В 1766 году сдвинулось наконец и голштинское дело. В июле в Копенгаген прибыли новый русский посланник - генерал-майор М. М. Философов и при нем действительный тайный советник Каспар Сальдерн, представлявший Голштинию. Приехали они с многочисленной и блестящей свитой, поселились в великолепном дворце и всем своим поведением убедительно демонстрировали богатство и мощь пославшей их державы.

К тому времени Фредрик V умер, трон перешел к его сыну - крайне легкомысленному и едва ли не слабоумному Кристиану VII. Дела при дворе делались главным образом за счет интриг и подкупа. В этих условиях Сальдерн получил прекрасную возможность проявить свои способности. Это был человек неглупый, деятельный и весьма ловкий. Еще при Петре III он приехал из Голштинии в Россию, был принят на службу в Коллегию иностранных дел и впоследствии сумел добиться расположения Панина. Нельзя сказать, чтобы Никита Иванович был падок на лесть, но, должно быть, Сальдерн был в этом деле большим искусником. Во всяком случае, в письмах к Панину он называл его своим отцом и покровителем и утверждал, что испытывает невыразимую радость при виде одной только панинской подписи. Позднее Никита Иванович пожалеет о своей доверчивости, но в то время Сальдерн вполне заслуживал его одобрения. В Копенгагене он действовал умело и тонко.

Уже в апреле 1767 года соглашение о Голштинии было подписано. Екатерина II от имени своего сына Павла как герцога гольштейн-готторпского уступала датскому королю принадлежавшую Павлу часть герцогства в обмен на территории, не граничившие с Данией, - герцогство Ольденбургское и графство Дельменгортское. Эти земли впоследствии предполагалось передать родственникам великого князя. Соглашение было подписано в 1767 году, однако вступить в силу оно должно было лишь после того, как Павел, достигнув совершеннолетия, формально его подтвердит. По соглашению Дания должна была также уплатить долги правительства Голштинии, одновременно Сальдерн выхлопотал для русских судов особые льготы в датских гаванях. В последующие годы русско-датские отношения оставались более или менее ровными и дружественными. Во многом это было заслугой Философова и Сальдерна, которые, принимая живейшее участие в местных интригах, успешно нейтрализовали происки врагов союза с Россией.

Если в отношениях с Пруссией русской дипломатии важна была твердость, а с Данией - ловкость, то, имея дело с Англией, требовалось прежде всего терпение.

В октябре 1762 года в Россию приехал новый английский посланник - лорд Бакингем. Прежнего отозвали по просьбе русского правительства, поскольку он был слишком дружен с Петром III. Перед Бакингемом была поставлена задача - договориться с Россией о возобновлении союзного договора 1742 года и торгового договора 1734 года. Нельзя сказать, чтобы в Лондоне рассчитывали на скорый и легкий успех, но полагали, что возобновить эти весьма выгодные для Англии соглашения в конце концов удастся. Особенно сильно англичане были заинтересованы в торговом договоре. Соглашение 1734 года давало британским купцам весомые льготы. И хотя по истечении срока его действия льготы не были отменены, в Лондоне считали необходимым закрепить такое положение новым официальным соглашением. Идея Северного союза англичан тоже привлекала, и его создание представлялось делом для британской короны полезным.