Грань Теней
Шрифт:
— Да? А я думал, вы не ладите, — все так же простодушно сказал Данила.
И сразу улыбки угасли, Арххаррион уткнулся взглядом в свою кружку, а Шайдер в очаг.
— Идиот, — прошипела Ксеня.
Но парень и так понял, что сболтнул лишнее и виновато потупился, — а гномы шувыр достали…
— Только не это… — простонал лорд Даррелл. Но подпившие гномы, похоже, не мыслили праздник без своей любимой музыки и удалых плясок. И мнение окружающих их не то, чтобы не интересовало, просто гномы были искренне уверены, что и все остальные тоже в восторге. А кто не в восторге, тот… эльф!
Вот, кстати, эльфы точно не обрадовались. Более того, при виде пузыря с трубочками, их так перекосило, словно их обед разом превратился в ядовитую гадюку, и угрожает их съесть! Несмотря на численное меньшинство, стерпеть подобное издевательство над своим слухом, эльфы не смогли.
— Любезные, — процедил один из них сквозь зубы, усиленно сохраняя на лице высокомерно- отстраненное выражение, — я надеюсь, вы не собираетесь терзать присутствующих этой вашей… с позволения сказать… музыкой?
Радостные лица гномов в полном объеме уверили всех, что именно это гномы и собираются сделать.
— Мы настоятельно советуем вам…воздержаться! — не выдержал второй.
Эти гномы были не воинами, а торговцами, но задетая гордость свободного народа, помноженная на выпитый эль и неприязнь к остроухим, увеличивала их храбрость втрое.
— А чем это вам наша музыка не нравится? — задиристо выкрикнул толстячок в засаленной безрукавке.
Эльфы слаженно поморщились.
— Потому что это не музыка, — кисло сказал один, — это…звуки, которые издает осел, когда ему прищемляют…хвост! Да простят меня дамы, — легкий поклон в мою сторону.
— Да вы… Вы… Чванливые эльфы! Да что вы понимаете в музыке? — уже наперебой заорали гномы. Хозяин харчевни многозначительно переглянулся с вышибалой. И тот красноречиво подошел ближе, поигрывая внушительным тесаком.
— Мы-то как раз понимаем… — как-то грустно сказал эльф и вздохнул. И вдруг улыбнулся.
— Пожалуй, я продемонстрирую достопочтенным господам, что такое музыка, — сказал он, — для сравнения.
Второй эльф тронул его за плечо, словно хотел остановить, но говоривший уже вытащил из узкого футляра свирель. Я удивилась, когда по харчевне прокатился вздох, даже вышибала застыл, с благоговением уставившись на инструмент.
Эльф любовно пробежал пальцами по тонкой трубочке, чуть помедлил и поднес к губам. И я поняла, почему застыл вышибала. Почему тихо сели на свою лавку гномы, позабыв наполненные элем кружки. Почему беззвучно плачет в углу грузная суровая подавальщица, вытирая глаза углом фартука.
Потому что это было волшебство. Тихие звуки, сплетались, как сплетается на закате солнечный и лунный свет, как сплетаются руки влюбленных, и колосья пшеницы на летнем поле. Они ласкали, как ласкает дитя мать, и волновали, как ожидание чуда.
Собственно, они и были чудом.
И я боялась дышать, пока лились эти чарующие звуки, боялась даже неслышным вздохом нарушить гармонию волшебства.
Когда свирель умолкла, в харчевне повисла тишина. Эльф спокойно убрал инструмент обратно в футляр и сел на свое место.
Гномы переглянулись, вздохнули, и молча спрятали шувыр под лавку. И даже разговаривать стали тише, словно боясь вспугнуть что-то повисшее в воздухе. На остроухих они больше не смотрели. Впрочем, как и эльфы на них.
Ксеня вдруг резко сдернула с лавки свой кожух и вышла из харчевни. Я вскочила за ней. Но меня схватил за руку лорд Даррелл.
— Не уходи, — сказал он, глядя на меня снизу вверх. В его ореховых глазах застыло ожидание, усиленное хмелем и такой бередящей душу музыкой. Он прижал мою ладонь к губам, и я выдернула ее, краснея от неловкости и досады.
И не оглядываясь, бросилась к дверям, чувствуя, как прожигают спину взгляды.
Ксеню я нашла в конюшне. Она сидела на тюке соломы, уткнувшись щекой в деревянную перегородку, и смотрела перед собой сухими блестящими глазами. Я молча села рядом и обняла ее, прижала к себе, гладя по голове как маленькую. Плечи у Ксеньки были такие острые, как у птицы и быстро-быстро колотилось сердце. Словно эта птица попалась в силки и никак ей из них не выбраться…
Так нас и нашел Данила. Потоптался рядом, посопел и опустился на солому.
— Девчонки, а я вино принес… — пробубнил он. Ксеня выбралась из-под моей руки.
— Ну, хоть какая-то от тебя польза, остолоп, — почти нормальным голосом сказала она, — а кружки ты не додумался захватить? Ладно, давай так, что ли…
Они с Данилой по очереди приложились к бурдюку.
— Вы тут что, напиться решили? — возмутилась я.
— Ну да, — удивился моей непонятливости Данила, — да ты не переживай, тут на всех хватит! А нет, так я еще принесу…
— Ну уж нет! — я решительно встала, — а ну поднимайтесь!
— Не-а, — отозвались они, — нам и тут хорошо…
Я растеряно на них посмотрела и села обратно. Вино горчило. Когда Данила хрипло затянул песню про деревенскую девку, которую отдают родичи нелюбимому, а Ксеня принялась подпевать, не зная слов, я не выдержала и ушла в комнату спать. Глаза слипались…
… Мне снился сон. Или нет? Странная полуявь, полусноведение, с чуть размытыми красками и приглушенными звуками… Чужие эмоции и взгляд со стороны…Такое уже было. Тогда, когда мое сознание вдруг оказалось среди Черных Песков, где Арххаррион сражался со змеемонстрами.
Только сейчас Черты не было. Была комната с камином и широкой постелью под красным балдахином. А в ней двое. У Арххарриона голая спина исчерчена шрамами и под смуглой кожей двигаются напряженные мышцы. Его правая рука держит за горло светловолосую девушку. А левая скользит по женскому телу… Ее глаза расширенны, а белая грудь в красных отметинах высоко вздымается, словно ей не хватает дыхания. И в первый момент, мне кажется, что от страха, но… В ее голубых глазах дрожит не ужас, в них плещется наслаждение… И тонкие руки, что теребят пояс его штанов не отталкивают, притягивают… Торопят.
На девушке нет одежды, она совершенно обнажена. Нетерпеливо прижимается голыми ногами к его сапогам, закидывает их ему на спину… Выгибается дугой, не понимая почему он медлит… Молочно — белая кожа так резко контрастирует с его- темной. Это даже красиво…
Он резко вскидывает голову, словно прислушивается. И во мне разливается пустота. Холодная злая пустота его чувств, чуть приправленная любопытством исследователя, который смотрит на пришпиленную к дереву бабочку. И сразу обжигает ярость…