Чтение онлайн

Поэтому Энни Натан Мейер решила открыть свой собственный колледж. На велосипеде она отправилась за средствами и поддержкой к людям по всему городу, которые были либо равнодушны, либо категорически против женских колледжей. Она проехала сотни миль по улицам Нью-Йорка, штурмуя крепости богатых и влиятельных людей, требуя, чтобы ее увидели и выслушали. Ее друзья и близкие — за исключением мужа — сразу же отказались от нее, решив, что и Энни, и ее безумный крестовый поход безнадежны. Одной из женщин, к которым она обращалась, была миссис Венделл, мать профессора Гарварда, которая «фактически плакала», по ее словам, «думая о том, что эта милая девушка тратит свою жизнь на невозможную попытку основать женский колледж, связанный с Колумбийским университетом».

И все же мало-помалу она начала получать поддержку своего проекта. Одной из первых ее поддержала Элла Вид, директриса модной в то время школы мисс Энни Браун на Пятой авеню, где учились молодые леди из нью-йоркского общества. Другим энтузиастом, поддерживавшим Энни Браун, был богатый клубный деятель Чонси Депью, к которому присоединились такие светила того времени, как Ричард Уотсон Гилдер, бывший редактор журнала Century, и Джозефина Шоу Лоуэлл. Внезапно стало казаться, что Энни Натан Мейер на своем велосипеде действительно собирается основать колледж. Колледж Барнарда, названный в честь бывшего президента Колумбийского университета (таким образом Энни Натан заручилась поддержкой вдовы доктора Барнарда), получил свой устав в 1889 г., и его основательница потратила на это удивительно мало времени своей жизни. Ей было всего двадцать два года.

Хотя Барнард процветал и рос, он долгие годы оставался единственным женским колледжем Нью-Йорка, и Нью-Йорку потребовалось необычайно много времени, чтобы понять, что такое Барнард и что есть Нью-Йорк. В 1890-х годах миссис Уильям Астор — миссис Астор из знаменитого бального зала — встретила на вечеринке свою подругу миссис Дуэр и спросила о дочери миссис Дуэр, Алисе, которая впоследствии стала поэтессой Алисой Дуэр Миллер. «Я не видела Алису ни на одном из танцев всю зиму», — сказала миссис Астор. Когда ей сообщили, что Алиса учится в Барнардском колледже, миссис Астор воскликнула «Что! Эта милая молодая девушка?». Несколько лет спустя группа по сбору средств для Барнарда выступала перед богатым отделением «Дочерей американской революции». Учитывая значимость женщин в группе и размер их кошельков, барнардские дамы были уверены, что будут сделаны крупные пожертвования. Но после того как прошло несколько недель, а подарков так и не поступило, одной из «дочерей» позвонили. Интересовалась ли она финансовыми нуждами Барнарда? «Ах, да, — ответила женщина, — это было так интересно. Я бы хотела что-нибудь сделать, но, видите ли, здесь, в Нью-Йорке, столько всего интересного. Я не могу отдать деньги на что-то столь отдаленное».

Сбор средств для Барнарда занимал большую часть жизни Анни Натан Мейер, и она дожила почти до девяноста лет. Очевидно, что она добилась успеха, поскольку из горстки девочек, обучавшихся на средства, выделенные на первый год обучения в размере чуть более десяти тысяч долларов, Барнард превратился в учебное заведение, насчитывающее сегодня около двух тысяч студенток и обладающее эндаументом в десятки миллионов. Энни Мейер писала:

Успешная нищенка должна обладать многими противоречивыми качествами. Она должна проницательно разбираться в человеческой природе. Но не слишком проницательно. Это должна быть проницательность, смягченная и согретая великолепной уверенностью, славным осознанием тех высот, на которые может подняться человеческая природа, и тех глубин, на которые она может упасть. Очевидно, что малейший оттенок цинизма разрушает веру, которая должна двигать горы. Никогда я не нажимал на звонок в доме миллионера пальцем, который бы не дрожал. Никогда я не стояла на верхней ступеньке особняка миллионера без горячей молитвы о том, чтобы тот, к кому я пришла, оказался «не дома».

Единственным постоянным недостатком Анни Натан Мейер было то, что на похоронах она впадала в истерику. Когда это случалось, парик, который она носила в последние годы жизни, слетал с головы. Ее муж кричал: «Ударьте ее! Дайте ей тумака!» Все это превращало похороны Наташи в тяжелое испытание.

При всех своих успехах отношения между сестрами Натан оставались бурными. Бывали моменты добрых чувств между ними, но они были редки и непродолжительны.

Казалось нелепым, что эти две маленькие, компактные, эффективные женщины, которые были сестрами, но при этом так много сделали для общего женского дела, должны были оставаться врагами. Под конец жизни на большом приеме в честь благотворительной акции, в которой они обе были заинтересованы, сестры Натан появились, как обычно, по отдельности. Они пробыли на приеме более часа, после чего ушли по отдельности. Все это время основательница колледжа Барнард и великий борец за права женщин оставались в разных концах зала, старательно игнорируя друг друга.

В 1928 г. была предпринята одна из последних попыток, по крайней мере, публичная, сделать так, чтобы древняя сефардская родословная что-то обозначала: честность, достоинство, авторитет. Речь шла, как и положено, о древнем роде де Фонсека-Брандон, и американской общественности мимолетно напомнили о том величии, которым мог похвастаться этот род.

Джеймс де Фонсека-Брандон (1764-1843 гг.) из Лондона был крупным судоходным магнатом, владевшим несколькими флотилиями индийских торговых судов. В его особняке в городе было так много «налоговых фонарей» (дом облагался налогом в зависимости от количества окон), что он стал своего рода достопримечательностью XVIII века и рекламой большого богатства своего владельца. Со стороны де Фонсека Джеймс де Фонсека-Брэндон проследил свое происхождение непосредственно от знаменитых де Фонсека из Мадрида, один из которых, кардинал де Фонсека (очевидно, конверсо), был Великим Альмонером Фердинанда и Изабеллы во время плавания Колумба.

Сторона генеалогии Брандонов была не менее, если не более, прославленной. Брэндоны были англичанами, в их число входил Чарльз Брэндон, герцог Саффолк, который был супругом Марии, королевы Франции, и родственником различных английских монархов, включая Генриха VIII, «кровавую» Марию, Елизавету I, Эдуарда VI и Марию, королеву Шотландии. Джеймс де Фонсека-Брандон женился на Саре Мендес-да-Коста, наследнице, чье семейное состояние было связано с плантациями в Вест-Индии; она вела свою родословную от первых еврейских поселенцев в Новом Свете, основавших колонию на острове Кюрасао. После смерти Сары Мендес-да-Коста де Фонсека-Брандон в семье с гордостью, хотя и с некоторым сожалением, отметили, что она оставила свое огромное состояние — все — «лондонским беднякам всех вероисповеданий».

Одна из ее предков в свое время считалась самой богатой женщиной в Англии: Катерина Мендес-да-Коста Вилла-Реал Меллиш, которую называли «красавицей Бата», а в придворных кругах — «Китти» Меллиш. Китти Меллиш была матерью Елизаветы, леди Голуэй, и сестрой леди Суассо д'Овернь Ле Гран, а ее отцом был Антонио Мендес-да-Коста, управляющий Банком Англии в XVII веке. Ее мать, двоюродная сестра отца, донья Катерина Мендес, была крестницей английской королевы Катерины, бездетной супруги Карла Второго. Эта дама, донья Катерина, действительно родилась в британском королевском дворце, где ее семья жила вместе с принцем и его супругой; отец доньи Катерины, дон Фернандо Мендес, член Королевского колледжа врачей и хирургов, был самым известным хирургом XVII века, врачом трех монархов — короля Португалии Иоанна IV, королевы Англии Катерины и короля Англии Карла II. Его портрет в придворной мантии висит — несколько неуместно, поскольку он был марраном — в Вестминстерском аббатстве.

Но к 1928 г. семья де Фонсека-Брэндон — некоторые из них отказались от громоздкой испанской части двойной фамилии — несмотря на то, что она была связана различными путями с семьей Хендрикс (брат и сестра Брэндон вышли замуж за Хендрикса), а также с рядом двоюродных братьев и сестер Да Коста и де Фонсека, уменьшилась до такой степени, что семья состояла в основном из нескольких тетушек-прачек и молодого человека по имени Лайман Брэндон, который женился, а затем развелся со своей женой, нью-йоркским адвокатом, практиковавшим под именем Фрэнсис Мэрион Брэндон. Именно она вернула фамилию Брэндон под пристальное внимание общественности. В судебном иске миссис Брэндон утверждала, что стала жертвой огромной и гнусной аферы, в которую была вовлечена не только она сама, но и ряд ее клиентов-юристов. Вот что, по ее словам, произошло:

Миссис Брэндон, как и некоторые из ее знакомых Натанов и Хендриксов, была ярой феминисткой, и в начале двадцатых годов ее познакомили с гарлемской портнихой мисс Энни Мэтьюс, которая баллотировалась от феминистской платформы на пост регистратора округа Нью-Йорк. Миссис Брэндон уделяла много времени и денег кампании Мэтьюз, которая увенчалась успехом, и в ходе этой кампании познакомилась с Джорджем Дж. Гиллеспи, религиозным фанатиком, претендовавшим на звание святого. Миссис Брэндон вскоре попала под харизматическое влияние Гиллеспи, и вскоре Гиллеспи стал постоянным гостем в ее доме. Бедная женщина только что потеряла свою мать, которой была предана. Так, она утверждала, что «будучи убитой горем и полностью находясь под влиянием его поразительной «святости», которую я никак не ожидала встретить на земле, эта редкая райская птица, поработив мой разум, с помощью своей религиозной хватки и злого совета, постепенно полностью контролировала все мои мысли и поступки, мою золотую юридическую практику и, что самое главное, мои огромные гонорары!»

Несколько месяцев подряд мистер Гиллеспи и миссис Брэндон встречались в ее доме, где распевали цитаты из Библии, пели гимны — он исполнял «Ближе к тебе, Боже мой» высоким сопрано — и молились. Он приводил с собой других членов своей паствы, которых называл «ангелами», а она приглашала своих друзей — «светских людей», как она их называла, — и происходило массовое обращение в секту Гиллеспи. При этом миссис Брэндон и ее друзьям часто приходилось жертвовать деньги и подарки Гиллеспи и его ангелам, а также жене Гиллеспи, «жалкой паралитичке», которая никогда не представлялась. Гиллеспи были настолько преданы святости и чистоте, что не пили, не курили, не сквернословили и даже не ели яиц, «если не были уверены, что курица, снесшая их, замужем». Г-н Гиллеспи также называл себя «одним из личных адвокатов кардинала Хейса» и представлялся «религиозным человеком глубокой набожности, образцовым католиком, ведущим жизнь святого человека высоких принципов, практически святым, отрешенным от мира и мирских интересов и дел». Миссис Брэндон начала считать, что Гиллеспи — это ее «второе, но высшее «я».