Чтение онлайн

— А тут хотя бы один фриц объявился, — полушепотом проворчал кто-то из стоявших рядом с Вадимом бойцов. — Чтобы хоть разок пальнуть, пусть даже для пристрелки…

— На тебе он бы, фриц этот, аккурат и «пристрелялся», — заверил его фельдшер.

— Здесь, на заставе, — не обращал внимания на их неуставную бузу полковник Удальцов, — приказано оставаться только одному бойцу — старшине, точнее, теперь уже бывшему старшине заставы лейтенанту Ордашу. Он назначается начальником заставы и ему же как опытному, хорошо обученному бойцу надлежит охранять все здесь находящееся до следующей навигации, до очередного прихода корабля обеспечения. Все остальные бойцы и командиры завтра же будут посажены на судно и по возвращении в Архангельск отправлены на фронт. Вы слышали, что я сказал, бойцы? Все — на фронт! На защиту Родины. Задача ясна?

— Так точно! — дружно и почти радостно ответил строй. Многим в нем настолько осточертела эта заполярная застава, что они готовы были отправляться хоть в ад, лишь бы ни дня больше не оставаться здесь. И тому, кто вынужден будет еще целый год пребывать здесь в полном одиночестве, они искренне сочувствовали.

Полковнику, прошедшему через три войны и на всю оставшуюся жизнь получившему их кровавую метку, эта радость показалась подозрительной. Он знал, что, наверное, большинство из стоявших здесь в строю, на океанском ветру, под нежарким полярным солнцем, с фронта не вернутся, и не требовал от них изъявления какого-то особого энтузиазма. Однако лица бойцов по-прежнему продолжали светиться радостью. Казалось, они хоть сейчас, безо всякой команды, готовы схватить свои винтовки, броситься к борту «Вайгача» и заставить капитана сразу же, не заходя на Диксон, взять курс на Архангельск.

— Я абсолютно убежден, — как-то не очень уверенно произнес полковник, еще больше удивляясь радости стоявших перед ним «неуставных мечтателей», — что если бы приказа о вашей отправке на фронт не последовало, все вы сейчас же изъявили бы желание добровольно отправиться на передовую.

— Так точно. Все. Изъявили бы… — вразнобой откликнулся строй.

— Верю, сынки, верю. Потому что каждый из вас готовился к этому часу, каждый готовился стать защитником Отчизны.

И вот туг полковник удивился еще раз, поскольку на сей раз строй почему-то угрюмо промолчал. Однако разгадывать прихоти настроения этих «неуставных идитов-мечтателей» штабисту уже было некогда. Чтобы не затягивать печально-торжественную часть встречи, он приказал немедленно приступить к разгрузке судна. И если бы не появление в воротах ординарца, полковник так и забыл бы об обязанности зачитать перед строем приказы о присвоении новых званий. И уж это ему бы точно не простилось.

Как оказалось, еще до начала войны старшему лейтенанту За-гревскому было присвоено звание капитана, и сообщение об этом было встречено троекратным «ура!». Младший лейтенант Ласевич был повышен до лейтенанта, радист Соловьев стал старшим сержантом, а военфельдшер Корзев — старшиной медицинской службы. Еще двое красноармейцев-пограничников стали ефрейторами. И только когда-то давно разжалованный из офицеров и начальников этой заставы старшина Ящук мрачно, со слезами на глазах, смотрел на носки своих запыленных сапог. О нем опять забыли, и, принимая от полковника принесенные ординарцем офицерские знаки различия, Вадим чувствовал себя неловко. Словно из-за его лейтенантских «кубарей», этому обиженному армией и самой жизнью человеку опять не нашлось места в офицерском корпусе избранных.

Поэтому, как только с разрешения полковника последовала команда Загревского «Разойдись!», Вадим первым долгом подошел к Ящуку.

— Это несправедливо, товарищ старшина. Свидетельствую, что вы служили, как подобает служить пограничнику.

— Не забудь вспомнить об этом, когда дослужишься до полковника, — попытался грустновато улыбнуться «самый старый старожил» заставы, как порой называл себя Ящук. — А ты, судя по всему, к «жезлу в ранце» пойдешь очень быстро.

— Не скрою, хочу дослужиться, как минимум, до генерал-майора, — умышленно уязвил его самолюбие Ордаш.

Работа кипела весь день, а затем, после небольшого перерыва на ужин, продолжалась до позднего вечера. Тюки с углем и вязки дров бойцы грузили на ожившую трудягу-полуторку, солярку для «движка» и керосин перевозили тачками. Многие мешки с крупами, консервами и повидлом переносили на плечах. Никакого иного транспорта на заставе этой и быть не могло. Летом за пределами плато вечная мерзлота разлагалась на кочки и болотца, превращая тундру в сплошное бездорожье, а зимой все было завалено снегами.

Единственная проложенная по прибрежному серпантину дорога в двести метров первоначально была рассчитана в основном на тачки, в которые солдаты впрягались по двое, а третий подталкивал, и этими же тачками проложена. Что-что, а это изобретение предков действовало здесь безотказно. И лишь когда на заставе появилась полуторка, дорогу пришлось расширять и, несмотря на то, что пролетала она по каменистой местности, основательно — за неимением классического булыжника — бутовать.

Однако полковник подключил к разгрузке часть экипажа «Вайгача» и два десятка солдат, которые были на судне в роли морских пехотинцев, для охраны, и к трем часам ночи личный состав 202-й заставы численностью в один штык был обеспечен всем полагающимся ему на целый год охраны государственной границы.

Самолет с двумя женщинами на борту приземлился не на заготовленную для него полосу, а прямо на ведущую к причалу дорогу, при этом пилот явно не рассчитал и чуть было не свалился вместе с машиной и пассажирами с прибрежного обрыва. Поддавшись любопытству, солдаты бросились к машине, однако полковник Удальцов и Загревский зычными голосами восстановили порядок, жестко потребовав от всех служащих оставаться на своих рабочих местах и заниматься порученным делом.

Стоя на подножке, Ордаш как раз приближался к обрыву на загруженной заставным имуществом машине, когда увидел, как офицеры, не обращая внимания на вышедшую первой молодую статную женщину, поспешили к её пожилой спутнице, решив, что именно она является тем хирургом, которым решило блеснуть командование салехардского военного госпиталя. Но пожилая вначале бесцеремонно растыкала по рукам встречавших большую кожаную сумку и два металлических ящика, и только потом, величаво ступив на трап, объявила, что она всего лишь операционная медсестра, а хирург Атаева — вон та девушка, которая почему-то сразу же направилась к автомашине.

Еще больше полковник и капитан удивились, когда увидели, как, на ходу соскочив с подножки, Ордаш бросился навстречу врачу. А через минутку Атаева и лейтенант, не обращая никакого внимания на изумленных пограничников, застыли в объятии на каком-то холмике между самолетом и фортом, на виду у сгрудившихся у борта моряков и пассажиров «Вайгача».

— Да жених это ее, жених! — вывела всех из оцепенения медсестра.

— То есть как это?! — очумело взглянул на Загревского полковник.

— Я почем знаю? — пожал тот плечами. — Наша рация молчит, связи нет, так что подстроить появление здесь именно этой хирур-гессы мы не могли.

— Да не об этом я, — взмахнул рукой Удальцов. — Просто странно как-то. Когда ж они успели?

— Ты бы еще спросил, почему без твоего разрешения, — съязвила медсестра, очевидно, давно приучившая себя не обращать внимания на чины и должности, даже полковничьи. — Но, чтоб ты знал, служивый: чтобы выбить этот самолет, хирургу Атаевой пришлось до самого высокого начальства в Тюмени по рации пробиваться. Хотя, как по мне, так это не начальство, а сама судьба и самолет им двоим послала, и свела их на этом диком безлюдье.