Чтение онлайн

«…Там гибнут люди, — продолжил он обряд нравственного самоистязания, — и эшелоны увозят на восток и на юг, к Кавказу, тысячи раненых и искалеченных солдат. А перед артналетом или за несколько минут до боя солдаты просят Господа помочь им пережить очередную атаку, очередной штыковой бой, еще одну Богом проклятую военную ночь. А ты сидишь здесь, за тысячи километров от фронта, и все еще мысленно провожаешь судно, увозящее бойцов твоей заставы в еще больший тыл, но, тем не менее, с каждой милей приближающее их к передовой. И как бы ни сложились дела на фронте, сколько бы ни продлилась эта война, как минимум, год тебе выпало прожить, не ведая её ужасов и вообще не представляя себе, что там, на линии фронта, происходит».

— А чего, собственно, этим своим самоистязанием ты добиваешься? — вслух спросил лейтенант. — Чего ты способен им добиться?

Над ответом Ордаш задумался с таким глубокомыслием, словно и в самом деле этого ответа от него сейчас ждали.

— Лично от тебя, лейтенант, требуется теперь только одно: чтобы ты вел себя на этой границе безмолвия с таким же мужеством, с каким истинные офицеры ведут себя на передовой. Мужество — вот что от тебя требуется сейчас прежде всего. Мужество и самодисциплина.

Мысленно произнеся: «За всех, кому сейчас суждено быть в окопах», он сделал еще несколько глотков, но теперь, благодаря чаю, спиртное показалось ему значительно мягче и даже приобрело какой-то мятный привкус, словно бы настояно было на травах. И Вадим пожалел, что рядом не будет Оркана. Возможно, где-то поблизости, в горах, произрастают некие «шаманские» травы, на которых этот «норд-коньяк» действительно можно настаивать, чтобы он и в самом деле становился божественным, шаманским напитком.

Там, на судне, идущем к Диксону, тебе, наверное, очень завидуют. Впрочем, завидуют не все, кое-кто, наоборот, со злорадством размышляет: «Каково затем будет этому человеку, этому офицеру, объяснять, почему он, молодой, здоровый и хорошо подготовленный, отсиделся в тылу, когда все, кто мог держать оружие, брали его и шли на фронт». «Ну, шли, допустим не все, — возразил себе Ордаш. — В Сибири и на Дальнем Востоке по-прежнему остается немало воинских частей, пограничных застав и судов Тихоокеанского флота. Так что в том, что ты остался на этой заставе, — ни вины твоей, ни заслуги. И потом, следующим летом тебя обязательно заменят, а войны между великими странами тоже обычно бывают великими, и кто знает?.. Поэтому самое время выпить за врагов, — сказал себе Вадим, — нет-нет, за твоих личных… врагов».

Заглянув в кружку, лейтенант обнаружил, что она пуста, однако разводить следующую порцию спирта не стал. Не из экономии. Просто он сказал себе: «Остановись! Пить ты будешь очень малыми дозами и не чаще, чем раз в неделю. Ну, может, два — тотчас же смягчил он суровость своего режима, учитывая северный климат и полное заполярное одиночество. Так что на сегодня хватит, если только ты не хочешь, чтобы через год полковник Удальцов или кто-либо другой, из штаба округа присланный, не застал здесь совершенно спившегося стража границы».

Уже за полночь, погасив фонарь, Вадим подошел к окну с видом на предгорье и внимательно всмотрелся в открывавшееся перед ним серое пространство. Точно так же он постоял у окна, посматривая на ворота, а затем из коридорного окна смотрел на внутренний двор заставы. Нет, ничто не нарушало ледяного спокойствия безлунной северной ночи, ни одна живая душа к стенам форта не приблизилась.

— С первой ночью одиночества тебя, лейтенант, — проговорил он вслух, мысленно объяснив себе при этом, что теперь говорить с собой вслух ему следует как можно чаще. Уже хотя бы для того, чтобы не разучиться говорить и не пугаться собственного голоса.

Лейтенант понимал, что уходить на шлюпке к Фактории очень опасно: если начнется шторм, ему на несколько дней придется застрять в Нордическом Замке. В общем-то, он не делал бы из этого трагедии, поскольку вполне мог продержаться там, как минимум, две недели — запасы продовольствия, которое он вез с собой в двух рюкзаках, позволяли ему даже такую роскошь, — но возникала другая опасность: могли ударить морозы. И тогда пролив замерзнет настолько, что пройти на шлюпке уже станет невозможно, точно так же, как невозможно будет преодолеть пролив по слишком тонкому льду.

Словом, риск был, но какое-то самолюбивое упрямство все же заставило его сесть в бот и поднять парус, благо что с материка дул непривычно сильный для этой поры ветер, которого на заставе называли «тундровиком», в отличие от «полярника», время от времени прорывавшегося к материку из глубин океана.

Ордаш сказал себе, что проведет на острове не более двух дней: искупается в гейзер-озерце, посидит у камина, побродит по острову. И, конечно же, обязательно побывает в хижине посреди каньона, когда-то давно ставшей гробницей белогвардейского полковника. Не то чтобы лейтенанту очень уж хотелось заниматься его похоронами, но тайна этого офицера влекла к себе. Вадиму хотелось еще раз, теперь уже основательнее, осмотреть хижину, выяснить, не осталось ли каких-то документов, а то и предсмертной записки полковника, если только какая-либо записка в принципе способна была сохраниться в течение стольких лет на жесточайшем морозе и при такой влажности.

Теперь, когда Вадим сам стал офицером, да к тому же начальником заставы и комендантом этого острова, он чувствовал себя ответственным за судьбу этой странной фронтовой «гробницы», причем ответственным перед Богом и офицерской честью.

В любом случае на острове его ожидало хоть какое-то разнообразие, какие-то свежие впечатления. Даже в те времена, когда в форте находилась целая рота солдат, он, старшина Ордаш, как и каждый из этих бойцов, исходил скукой, томился однообразием и одиночеством. Что уж говорить теперь, когда после «коллективного одиночества» ему пришлось окунуться в одиночество истинное, отшельническое?

Какое-то время лейтенант шел, держась западного берега фьорда, и при этом мог видеть лишь очень узкую полоску моря, открывавшуюся в створе между двумя, как бы охранявшими вход в него, скалами. Но как только достиг западной скалы, вдруг с удивлением заметил, что справа от него, недалеко от западной оконечности острова, виднеется что-то черное. Еще до того, как Вадим взялся за бинокль, он догадался, что это рубка подводной лодки, так что, поднеся его к глазам, лишь убедился: действительно, подлодка. Как убедился и в том, что на рубке её красовался германский крест, точно такой же, какой красовался на фюзеляже и крыльях пролетавшего когда-то над островом гидроплана.

Тут же схватившись за весла, лейтенант изо всех сил налег на них, чтобы отойти назад, за скалу. Несколько мгновений шлюпка как бы стояла на месте, поскольку парус вел её вперед, а весла — назад, однако в конечном итоге Вадиму все же удалось завести её за каменное прикрытие, и только тогда он бросился к поугасшему парусу, окончательно сбил его, а затем вытащил из крепежного створа мачту, которую с субмарины могли заметить даже здесь, в фьорде, и уложил на бак шлюпки. Теперь у него была только одна цель: как можно скорее добраться до причала, завести шлюпку в док и уйти на плато, к пограничному форту.