Чтение онлайн

Пароход уткнулся в пристань. Сотни рук потянулись к героям Монкады. Радость переполняла сердца встречающих. И каждый из них мог с чистой совестью сказать, что в их освобождении есть и его доля.

Из Батабано в тот же день бывшие узники и сопровождавшие их лица выехали на поезде в Гавану. На вокзал пришли тысячи людей: известные журналисты, профессора Гаванского университета, адвокаты, врачи и, конечно, студенты. Острый взор Фиделя из множества лиц выхватил лицо бесстрашной журналистки Пасториты Нуньес, сподвижницы Эдуардо Чибаса, так много сделавшей для того, чтобы как можно выше поднять знамя Монкады в самые черные для повстанцев дни поражения.

Фиделю не дали ступить на землю. Десятки рук подхватили его и понесли к стоянке автомобилей. В едином порыве люди запели национальный гимн. Так, под звуки гимна, оттесняя полицию, двигались смельчаки к поджидавшей Фиделя машине. Полиция же, прибывшая сюда для наведения порядка, не рискнула встать на пути стихийного шествия. Те, кто сегодня чувствовал себя хозяином положения, навязали полицейским собственный порядок. Пусть ненадолго, но воля масс стала законом и для полицейских, и для переодетых агентов, и для доносчиков.

Машина Фиделя медленно двинулась по направлению к 23-й улице, где на углу с 18-й находилось скромное жилье Фиделя, где сегодня его ждала встреча с детьми погибших в Монкаде соратников. Но что это? К машине Фиделя тут же пристроился автомобиль шефа бюро расследований коммунистической деятельности Орландо Пьедры. На тротуаре у углового дома, где предстояло жить Фиделю, автомобиль остановился и выскользнувший из него человек ухватился за дверцу преследуемой машины, навязывая свои услуги.

Кастро с брезгливостью отвел в сторону руку шефа бюро и четко проговорил: «Я привык обходиться без посторонней помощи». Но тут заметил слащавую гримасу Пьедры, которая, видимо, должна была означать улыбку, увидел направленный прямо на него объектив фотоаппарата и понял, что это – ловушка. Пошлая. Мерзкая. Назавтра же эта фотография облетела бы все газеты, и Фидель бы предстал на ней обнимающимся с такой одиозной и ненавидимой народом фигурой, как этот ярый батистовец, слуга ЦРУ. Подумать только! С этим кретином – в народе у него не было другого имени, а кретинизм его навяз у всех на зубах – и вдруг лобызается герой Монкады, кумир сотен тысяч борцов!

«Сколько же в этом мире грязи, мерзости и подлых приемов, призванных бросить тень на человека», – подумалось Фиделю. Но даже этот эпизод только прибавил ему сил для нового раунда политических баталий.

И все же главный подарок приготовила ему Лидия, собравшая в доме детей погибших монкадистов. Дети, наряженные и возбужденные в ожидании встречи с Фиделем, наперебой объясняли друг другу, как следует себя вести в такой торжественной ситуации. Из-за этого в патио, внутреннем дворике, стоял невообразимый гам. Со всех ног кинулся к отцу подросший за это время Фиделито. Взгляд Фиделя выхватил лицо самой маленькой девочки. Очень знакомое и очень трогательное. Ее искрящиеся глазенки напомнили ему неуемную жизнерадостность друга, которого он потерял 28 июля 1953 года. Да, это были глаза Хосе Луиса Тасенде. А когда он заметил стоящую чуть поодаль Элиту Дюбуа, понял, что не ошибся. Эти искрящиеся глазенки, которые он выделил среди всех остальных, конечно, принадлежали Темиз. Темите, дочери Пепе и Элиты. Когда перед самым штурмом Тасенде позвал его к себе домой, она лежала в колыбельке. 11 апреля ей исполнился всего один год. И вот теперь она на своих собственных ножках устремилась к нему.

«Как быстро летит время», – подумал Фидель, беря девочку на руки. Та робко обняла его тоненькими ручонками, несмело прижалась к незнакомому человеку и неожиданно для Фиделя похлопала несколько раз по плечу. Взглянув на мать, Темиз увидела слезы на ее глазах, но мама улыбалась и подбадривала.

«Разве можно плакать и улыбаться одновременно, – пронеслось в ее головке. – Как трудно понять этих взрослых!» Но она почувствовала, как нежно и трепетно прижимали ее к себе руки этого огромного дяди, и прижалась к нему сама.

– Вот чего я действительно был лишен в заключении. Чего мне не хватало – так это радости общения с детьми. Это прекрасное поколение должно быть уверено в своем будущем и знать, что в нашем лице оно найдет истинных защитников.

И Фидель с благодарностью подумал о своей сестре. Да, конечно, это могла сделать только такая чуткая женщина, как Лидия. Он просил ее о маленьких радостях по выходе из тюрьмы, о радостях, которые бы не требовали неоправданных жертв, а отвечали его духу. Лидия всегда была умницей и лучше всех его понимала. Этой встречи с детьми ему никогда не забыть. Он почувствовал себя отцом не только единственного сына, но и всех детей своих погибших друзей и соратников. Да, он станет им надежной защитой. Он готов жертвовать всем во имя их счастья, ради того, чтобы сделать это поколение счастливым. Они должны стать хозяевами своей страны, своей судьбы. И он продолжит борьбу, чего бы это ни стоило.

Тем временем вернувшиеся с Фиделем друзья сами забылись в восторге встречи, право на которую они завоевали, право на которую им завоевал народ. Слезы, восклицания, смех, клятвенные заверения, улыбки, объятия, шутки – все смешалось в едином дуновении свежего ветра, который ворвался в этот небольшой домик на углу двух многолюдных улиц.

Машина Пьедры отъехала в сторону и через несколько мгновений исчезла за поворотом. Но это вовсе не означало, что еще до своего приезда он не расставил здесь верных эсбиррос (шпиков), которые служили ему за тридцать сребреников.

Фидель предложил детям поиграть и подошел к Элите. Он всегда с восхищением думал об этой молодой женщине, которая стала не только женой друга, но и соратницей. Он всегда считал Пепе счастливым человеком, если рядом с ним такая женщина, как Элита, но раньше он гнал от себя эти мысли, потому что сам был лишен такого счастья. Его Мирта так и не поняла ни его поступков, ни борьбы, из которой состояла вся его жизнь. Впрочем, в этом он не одинок, у него был великий предшественник. Хосе Марти в лице своей Кармен не обрел ни жены, ни тем более соратницы, хотя она и родила ему сына Пепито. В жизни все куда сложнее, чем мы иногда пытаемся себе представить.

Все эти мысли молнией пронеслись в его голове, пока он смотрел на похудевшую, осунувшуюся, но по-прежнему твердую и волевую Элиту, в глазах которой застыла скорбь. Казалось, они разом вобрали в себя всю боль и всю радость творящегося вокруг. Фидель заметил седую прядь в пышных каштановых волосах Элиты и скорее чутьем, чем разумом, понял, что для Элиты жизнь Пепе не кончилась с его гибелью. И не только потому, что рядом журчит голосок его дочери. Он жив в ней самой. Своими думами о нем, мыслями о незавершенности начатого им дела Элита дала ему новую жизнь. Жив его дух. Элита молчала. И в этом молчании Фидель ощутил, как трудно произнести ей хотя бы слово. Она и раньше-то была немногословной, но каждое сказанное слово было весомым. Речь ее не была изысканной, но это была речь человека, который выносил это слово так, как любая мать вынашивает в своем чреве ребенка. Речь ее была афористичной, на вес золота, и каждая фраза приковывала собеседника к предмету, о котором она говорила, невидимыми, но прочными нитями. Такой была Элита, такой он ее помнил.

– «Борьба – сущность человека…» – тихо произнесла она и вздохнула, глубоко, задумчиво, глядя куда-то, в только ей ведомую даль.

– «…Бездействовать и лежать – удел собак», – закончил начатую фразу Фидель. Это был любимый афоризм Хосе Луиса Тасенде, которым он, однако, не злоупотреблял.

– Я сберегла все, что писал Пепе. Я перечитываю его дневники, записные книжки. Это очень немного. Для меня они бесценны. «Быть в революции – значит жить в ней, жить в ней – значит делать ее». Я знаю, каждое слово написано кровью. Ты помнишь, как ты, Абель, Рауль, Ньико и Педро бывали в нашем доме на 33-й? Я еще подшучивала над Ньико. Все звали его «семиэтажным». Я была в Мехико, говорила с ним. Он рвется сюда, но таких людей надо беречь, Фидель. Они нужны революции и после ее победы, которая обязательно придет. И так уже мы многих потеряли – Абеля, Бориса, Фернандо. Сколько их! И всех я знала, любила! И с гибелью каждого мне казалось: гибну и я. Это очень грустно, когда теряешь тех, кого любишь. Береги его!

Рауль заметил, что Элита о чем-то очень взволнованно говорит с братом, и сделал так, чтобы этому разговору никто не мешал. Элите надо выговориться. Ей нелегко найти достойного собеседника, которому можно было бы доверить свои мысли и чувства. В тайниках ее души спрессовалось много того, что не каждому скажешь. Да и трудно это выразить еще и потому, что все накопившееся в душе начинает жить собственной жизнью и властвовать над человеком, не давая ему свободно вздохнуть.

Рауль подошел к Лидии и попросил: