Чтение онлайн

Я смотрю на о. Трифиллия во все глаза и хочу почувствовать там, внутри, за внешностью помещика-хлебосола то, чему могут «мешать» люди. И на один миг как будто мелькает, — или мне кажется это, — что-то тревожное, ищущее, что не может заглушить ни добродушие, ни толщина, ни широкая, почти не сходящая с лица улыбка.

О. Иван не сочувствует намерению Трифиллия уходить на новое место.

— Зря это ты, о. Трифиллий. Хорошее тут место. И негде особенно селиться поблизости к тебе, — напрасно боишься.

О. Трифиллий молчит. Посапывая и отдуваясь, пьет чай.

— Оставайся! — настаивает о. Иван.

— Вам трудно будет уходить отсюда, — говорю я. Вы, вероятно, привыкли к этому месту. И огород придётся бросить.

— Мешают! — упрямо, по-хохлацки, повторяет Трифиллий. — Весной уйду…

А дождь все сильней и сильней.

— Надо торопиться, — говорю я о. Ивану, — а то помочит нас.

— Переждем немного. Здесь погода переменчивая: сейчас дождичек, а сейчас ясно.

— Грибы будут. Вот вместо рукоделия и продавайте, в монастырь.

— Здесь мало грибов. У нас, у пустынников, только один о. Трифиллий и собирает: любитель!

— Я в прошлом году насушил четыре фунта, — говорит о. Трифиллий. — Пошел в пост говеть на Новый Афон, захватил их с собой. По сорока копеек дали мне за них. Потом предлагаю, уж после поста, в лавку в Сухум, мне и говорят: кабы раньше, в пост, принес, мы бы тебе по 1 руб. 25 коп. дали, а теперь не надо…

После чая о. Трифиллий показал мне свою кухню. «Стряпать» приходится сидя. Места как раз в обрез, нельзя сделать ни одного шага в сторону. Для большей наглядности о. Трифиллий сел и показал, как он стряпает: прямо перед ним печка. Сбоку у руки стол.

— Вот сижу тут, — улыбается о. Трифиллий, — не вставая со скамеечки, все приготовлю, тут же за столиком и поем…

— Что же вы едите?

— Картофель варю, хлеб пеку.

— И больше ничего?

— Чего же больше? Слава Богу…

О. Иван зовет нас:

— Солнышко выглянуло — идемте до дождя!

Сходим с балкончика.

— О. Трифиллий, а ведь я вас снять хочу, можно? О. Трифиллий немного смущается, не знает, как ему быть, но все-таки говорит:

— Хорошо.

О. Иван, увидав, что я хочу снимать, говорит о. Трифиллию:

— Нет, нет, — ты уж и схиму надень.

— Разве надо? — совсем смущенно обращается ко мне о. Трифиллий.

— Если вам это не неприятно, наденьте.

О. Трифиллий уходит в келию и очень быстро возвращается в новом одеянии. На голове куколь с изображением креста и костей, на груди широкий плат с надписью славянскими буквами. Он на босу ногу, и схима поэтому производит особенно странное впечатление.

Снимаю наскоро. Облака быстро, быстро набегают на солнце, и снова крупные капли дождя падают с неба.

— Идемте, о. Иван!

— Бобов не хотите ли, — подает о. Трифиллий несколько стручков на широкой пухлой ладони.

— Нет, спасибо. Прощайте, надо идти.

В горах раздается веселый раскатистый гром.

— Идите, идите скорей, — торопит нас и сам о. Трифиллий, — а то замочит. Сильная гроза будет. Ветер с ущелья потянул, теперь не разгуляется.

Мы почти бегом отправляемся с о. Иваном в путь. Я несколько раз оглядываюсь назад, на поляну о. Трифиллия, на живую изгородь леса вокруг поляны, на темные колонны-сосны и белый снежный хребет гор, на огород, красный мак и маленькую, маленькую келью. О. Трифиллий все еще стоит на своем месте и смотрит нам вслед. Я не вижу его лица, но неизменная, сияющая улыбка, маленький носик, полные щеки, весь простодушный, приветливый облик его ясно стоят перед глазами.

Мы уже в лесу. Поляны больше не видно. Дождь все гуще, все крупней, как будто бы сплошные водяные нити протянуты в воздухе. Тучи нависли над самым лесом. Молния вспыхивает, почти не переставая, и гром перекатывается по ущелью: то близко-близко над самой головой, то далеко, над темно-синими горами. Почти бежим. Но теперь все равно от дождя убегать поздно! О. Иван молчит. Даже не спрашивает, трудно ли мне идти. Около колодца он на минуту оглядывается и спрашивает меня:

— Верно ведь, простой о. Трифиллий?

— Да, он мне очень понравился.

— В нем все от простоты. Хороший.

Через несколько дней, уже на Брамбских горах, я узнал об о. Трифиллии нечто такое, что опять на одно мгновение осветило мне внутреннюю, скрытую сторону его жизни.

Зашла речь о пустынных местах Кавказских гор. Пустынники говорили, что трудно найти такое место, куда бы не заходил никто, даже пастухи, и можно было бы жить в полном уединении и безмолвии.

— Вот о. Трифиллий, — сказали они, — все горы обошел, на самые вершины взбирался, где вечный снег лежит, и ничего кроме мха на скалах не растет, и не нашел такого места. Всюду, хоть поблизости, а пастухи заходят.

— Зачем же он искал такое пустынное место?

— Хотел келью построить, чтобы жить в полном безмолвии, чтобы не мешал никто…

— А как же там огород разводить! — невольно вырвалось у меня.

— Да, конечно, огорода там разводить нельзя.

И, по-видимому, пустынников нисколько не удивляло, что толстый хозяйственный о. Трифиллий исходит горы в поисках безмолвия!

А для меня это было так же странно, как босые ноги его и схима на нем с крестами и изображением человеческих костей…

Пришли мы с о. Иваном в келью о. Никифора мокрые насквозь. О. Никифор лукаво посмеивался, глядя на нас, и говорил:

— Погуляли?

Он, оказывается, заранее приготовил нам переодеться и, чтобы согреть нас, когда мы придем, вскипятил чайник.

Почти насильно усадил за стол.

— Ведь только что пили! — отказывались мы с о. Иваном.

— Вы пили до дождя. Теперь покушайте после дождя.

Когда сели за стол, о. Никифор неожиданно сказал мне:

— Я все о вас думал.

— Что же вы обо мне думали?

О. Никифор не ответил и точно сам с собой несколько раз повторил:

— Спаси вас Господи… Спаси вас Господи…

Рано утром мы стали собираться в путь. Дорога предстояла не очень дальняя, но очень трудная: спуститься с горы о. Никифора — перейти Кодорскую долину, пройти верст десять по ущелью реки Брамбы и, наконец, подняться на вершину, к пустынникам.

О. Иван укладывался, а мы с о. Никифором стояли на балкончике и он рассказывал мне очень трогательную историю о лисичке.