Чтение онлайн

89. Когда в Рим пришло известие о приближении Цезаря, возникла страшная паника и смятение; все в беспорядке начали разбегаться в разные стороны, а некоторые отправляли жен, детей и наиболее ценные вещи за город или прятали их в надежные места в самом городе. Не будучи осведомлены, что Цезарь домогается одного лишь консульства, и слыша, что враждебно настроенное войско в гневе двигается на город, опасались всего. Сенат был в беспримерном ужасе, так как у него не было наготове никакой армии. И как обычно происходит при панике, посыпались взаимные упреки: одни упрекали в том, что несправедливо отняли у Цезаря войско, данное ему для преследования Антония; другие, что Цезарю отказано было в триумфе, [361] вполне им заслуженном; третьи, что противились его участию в распределении денег; четвертые, что не включили его в комиссию хотя бы в качестве одиннадцатого; пятые, что самая награда дана не тотчас же и не полностью. Все это возбудило армию. Более же всего укоряли в том, что для такого соперничества не время, что Брут и Кассий находятся слишком далеко и еще лишь идут на соединение друг с другом, а на флангах стоят враги, Антоний и Лепид. Когда они представляли себе, что последние вступят в соглашение с Цезарем, страх превосходил все границы. Цицерон, который до сих пор играл главную роль среди них, теперь даже и не показывался.

90. Разом произошла полная перемена во всем. Было решено вместо 2.500 драхм [362] дать 5.000, и не только двум легионам, но восьми: предоставить право Цезарю вместо децемвиров распределить эту сумму и домогаться консульства заочно. Были отправлены послы немедленно сообщить ему об этом. Но едва послы оставили город, сенатом овладело раскаяние: не нужно было столь трусливо дать себя запугать и принять другую тиранию, не пролив ни капли крови; не следовало приучать лиц, стремящихся к власти, прибегать к насилию, а солдат по приказанию какого-либо вождя господствовать над отечеством. Напротив, следовало, по возможности хорошо вооружившись, противопоставить надвигающимся войскам законы. Ведь можно было ожидать, что и они не поднимут оружия против отечества, если будет выдвинут авторитет закона. Если же они все-таки пойдут с оружием в руках, то лучше вьыержать осаду, пока не прибудет Децим Брут или Планк, а еще лучше защищаться на жизнь или смерть, чем добровольно принять непоправимое рабство. При этом вспоминались старинные доблести и страдания римлян во имя свободы, римлян, ни перед чем не склонявшихся ради нее.

91. Когда в тот же день прибыли в гавань и два легиона, вызванные из Африки, сенат решил, что сами боги побуждают их к борьбе за свободу. Сенат укрепился в своем раскаянии и изменил все свои прежние распоряжения после того, как Цицерон снова появился в сенате. Весь призывной возраст был мобилизован, два легиона из Африки и вместе с ними тысяча всадников, другой легион, который им оставил Панса. Все войска, разделенные на части, охраняли одни так называемый Яникульский холм, где сосредоточены были деньги, другие — мост через Тибр; [363] городские преторы были распределены между ними. Часть из них приводила в порядок в гавани лодки, корабли и оборудование на случай, если оказалось бы необходимым в случае поражения бежать морем. Делая все это с мужеством и столь решительно, сенат рассчитывал или напугать Цезаря, или убедить его домогаться консульства у него, а не у войска, или, наконец, отразить его силою. Сенат ожидал, что противная партия теперь изменит свои планы, раз борьба идет за свободу. Разыскивая как открыто, так и тайно мать и сестру Цезаря, сенат не мог найти их и снова впал в беспокойство, лишившись столь важных заложников. А так как цезарианцы перед ним ни в чем еще не склонились, сенат думал, что эти женщины тщательно скрыты.

92. Цезарь получил известие о состоявшейся перемене в решении сената в то время, когда у него были еще делегаты сената. Теперь они его тотчас покинули и, полные стыда, вернулись обратно. Цезарь с войском, еще более возбужденным, быстро направился к Риму, боясь как бы не пострадали женщины. К встревоженному народу он послал конных эмиссаров, предлагая массам не беспокоиться; при всеобщем изумлении он занял квартал по ту сторону от Квиринала, [364] причем никто не решился вступить открыто в бой с ним или воспрепятствовать ему. Снова произошла другая неожиданная перемена: знатные спешили к Цезарю и обращались к нему с приветствиями; стекался и простой народ, с одобрением принимая напоминающую мирное время дисциплину его солдат. Сам же Цезарь, оставив войско в занятом им месте, направился на следующий день к стенам города, имея при себе достаточную охрану. Население и теперь встречало его группами на протяжении всего пути и приветствовало, не пренебрегая никакими знаками лести и низкопоклонничества. Мать и сестра обняли Цезаря, приветствовали его в храме Весты вместе с весталками. [365] Три легиона, не обращая внимания на своих командиров, отправили к нему делегатов и перешли на его сторону. Из командовавших ими центурионов Корнут покончил с собой, остальные дали клятву в верности. Цицерон, узнав о мирных переговорах, добивался через друзей Цезаря встречи с ним. Будучи принят, он оправдывался и превозносил свое предложение кандидатуры Цезаря в консулы, первоначально сделанное им в сенате. Цезарь в насмешку заметил только, что из друзей он, Цицерон, был последним, кто пришел к нему.

93. Ночью, когда неожиданно распространился слух, что два легиона Цезаря Марсов и четвертый, — перешли на сторону республики, так как их обманным образом повели против отечества, преторы и сенат очень легкомысленно поверили этому, хотя войско Цезаря, правда, находилось чрезвычайно близко. Думая, что с этими наилучшими легионами они смогут противостоять остальным войскам Цезаря, пока откуда-нибудь не подоспеет другая сила на помощь им, еще ночью они отправили Мания Аквилия Красса в Пиценум для набора войска и велели одному из трибунов, Апулею, распространить это известие среди народа, быстро обойдя город. Сенат ночью поспешно собрался в курии, причем Цицерон у входа его приветствовал. Но когда слух оказался ложным, Цицерон удалился на носилках оттуда.

94. Цезарь, посмеявшись над всем происходящим, пододвинул войско ближе к городу, на так называемое Марсово поле. [366] Из преторов он никому не отомстил, даже Крассу, бежавшему в Пиценум, хотя последний и был приведен к нему так, как был захвачен, — именно в одежде раба. Напротив, Цезарь простил их, чтобы тем самым подчеркнуть свою гуманность. Однако немного позже все они были присуждены к смерти. Казенные деньги, хранившиеся на Яникульском холме или в других местах, а равно и ту сумму, которая, по предложению Цицерона, была прежде ассигнована преторам, он приказал собрать вместе и разделил ее между солдатами по 2.500 драхм [367] на каждого, обещав додать остальное. Сам Цезарь удалился из города, пока не будут избраны желательные ему консулы. Будучи избран вместе с коллегой, которого и имел в виду, Квинтом Педием, подарившим ему свою долю из наследства Юлия Цезаря, он снова вступил в Рим уже в качестве консула. Он совершил жертвоприношение, когда перед ним показались двенадцать коршунов, как некогда, говорят, Ромулу явилось столько же их, когда он основывал Рим. [368] После жертвоприношения Цезарь повторно внес себя, согласно куриатскому закону, [369] в род и фамилию своего отца. Дело в том, что обряд усыновления происходит в курии. Разделяя филы и демы на части, римляне называют их куриями, подобно тому как греки, если допустить сравнение, — фратриями. [370] У римлян это наиболее соответствующий с законами способ усыновления лиц, лишившихся родного отца. И тогда усыновленные могут поступать с родственниками своих усыновителей и вольноотпущенников так же, как и родные дети. У Гая Цезаря наряду с прочими богатствами было много богатых вольноотпущенников, и, вероятно, главным образом из-за этого Цезарю понадобилось, помимо первоначального усыновления, сделанного по завещанию, еще и усыновление в куриатских комициях.

95. Другим законом Цезарь реабилитировал Долабеллу, объявленного врагом государства, и внес предложение о возбуждении судебного процесса против убийц Юлия Цезаря. Тотчас последовали доносы против одних, как бывших непосредственными виновниками убийства, других, как только знавших о заговоре, что некоторым также было поставлено в вину, даже тем, которые не были в городе во время убийства Цезаря. Для всех был назначен путем публичного объявления один и тот же день судебного разбирательства; все они были заочно осуждены, причем за судебным процессом следил сам Цезарь; из судей никто не подал голоса за оправдание, кроме одного человека из знатных, который в тот момент сам не пострадал за это, но немногим позже, вместе с другими, также был приговорен к смерти. В эти же дни городской претор Квинт Галлий, брат Марка Галлия, пребывавшего у Антония, решил ходатайствовать перед Цезарем о предоставлении ему прокуратуры в Африке; [371] вследствие этого он навлек на себя подозрение в заговоре против Цезаря. И вот коллеги Квинта Галлия лишили его преторского звания, народ разграбил его дом, а сенат приговорил его к смерти. Цезарь приказал ему отправиться к брату, но, как кажется, после того как он сел на корабль, он нигде уже больше не появлялся.

96. После всего этого Цезарь стал подумывать о примирении с Антонием. Он узнал, что сторонники Брута собрали двадцать легионов войска, и хотел использовать против них Антония. Цезарь выступил из Рима по направлению к Ионийскому морю и медленно подвигался вперед, выжидая решений сената. Дело в том, что Педий в отсутствие Цезаря стал убеждать сенат вступить в соглашение с Лепидом и Антонием, не доводя взаимные распри до того состояния, когда их нельзя уже исправить. Сенаторы хотя и предвидели, что примирение ни им, ни отечеству не принесет пользы, но поведет лишь к блоку Цезаря против Кассия и Брута, тем не менее одобрили и утвердили, под давлением, выдвинутый им проект. Враждебные постановления против Антония и Лепида и их армий были теперь отменены, и другие, мирные предложения были направлены к ним. Сам Цезарь в письме поздравил их с этим, а Антонию даже пообещал прийти на помощь против Брута, если это понадобится. Антоний и Лепид тотчас дружески ответили Цезарю и прославляли его, а Антоний написал, что он сам победит Децима Брута ради Цезаря, а Планка ради самого себя и затем соединится с Цезарем.

97. Такими письмами они обменялись. К Антонию, преследовавшему в то время Децима Брута, присоединился Азиний Поллион с двумя легионами. Азиний вошел также в соглашение с Планком, который с тремя легионами перешел на сторону Антония, так что последний командовал теперь уже более значительными силами. У Децима Брута оставалось десять легионов. Из них четыре, самых опытных в военном деле, пострадали от голодовки и были все еще больны; шесть других из числа недавно набранных были нерадивы и непривычны к трудностям и лишениям. Отказавшись от мысли о борьбе, Децим Брут решил бежать к Марию Бруту в Македонию. Направился он не в Цизальпийскую Галлию, а по направлению к Равенне и Аквилее. Так как по этой дороге двигался и Цезарь, Децим Брут придумал другой, более длинный и тяжелый путь — перейти через Рейн и пересечь дикие области, занимаемые варварами. Потому-то прежде всего новобранцы из-за трудности пути и утомления покинули его и стали переходить к Цезарю. За ними также четыре старых легиона передались Антонию, а за ними последовала и остальная масса солдат, кроме телохранителей, состоявших из галльских всадников. Тогда он, предложив желающим из них разъехаться по домам и разделив бывшее еще у него золото с 300 воинов, которые только и остались при нем, направился к Рейну. Однако, ввиду того что переправа через реку с немногими людьми была затруднительна, он был покинут и ими, за исключением лишь десяти человек. Тогда, переодевшись галлом и будучи знаком с галльским языком, он бежал с ними под видом галла уже не по более длинной дороге к Аквилее, в надежде, что благодаря малочисленности его свиты он останется неузнанным. [372]

98. Будучи, однако, захвачен разбойниками и связанный ими, он спросил, какому вождю в Галлии принадлежит данное племя. Узнав, что Камиллу, он просил отвести его к Камиллу, которому оказал в свое время много услуг. Когда его к нему привели, Камилл в лицо обошелся с ним ласково и стал упрекать тех, кто связал Децима Брута, за то, что они по неведению оскорбили такого мужа; тайно же сообщил обо всем Антонию. Последний, тронутый такой превратностью судьбы, не решился и взглянуть на этого человека, но приказал Камиллу умертвить его и прислать ему его голову. Увидев ее, он велел присутствующим похоронить ее. Таков был конец Децима Брута, который был префектом всадников при Цезаре, а затем был поставлен им правителем Старой Галлии, на следующий год предназначен был им в консулы и правителем той части Галлии. И вот он был вторым после Требония, который понес кару за убийство Юлия Цезаря спустя около полутора лет после самого убийства. В то же время и Минуций Базилл, тоже убийца Цезаря, убит был своими рабами за то, что некоторых из них в виде наказания он приказал кастрировать.

1. Итак, двое из убийц Гая Цезаря, в своих собственных провинциях лишенные возможности вести военные действия, понесли кару: Требоний в Азии и Децим Брут в Галлии. Как наказаны были Кассий и Марк Брут, которые и были главными зачинщиками заговора против Цезаря и властвовали над всей территорией от Сирии до Македонии, располагали большим войском, конницей и флотом, имели свыше 20 легионов, корабли и денежные средства, излагается в этой, четвертой книге "Гражданских войн".