Чтение онлайн

Смерть Пелопида должна была произвести в Беотии глубокое впечатление. Кажется, что в Орхомене, втором го­роде страны, начали обнаруживаться сепаратистские стрем­ления; во всяком случае фиванское правительство опасалось восстания и решило предупредить его. Прежде всего на смотре беотийской конницы были захвачены орхоменские всадники и по постановлению Фиванского народного собра­ния казнены, по обвинению в том, что они, совместно с фиванскими изгнанниками, составили заговор, направленный к ниспровержению господствующей демократии. Затем бео­тийское союзное войско двинулось против Орхомена, кото­рый, будучи предоставлен собственным силам, не мог спра­виться с могущественным врагом и вскоре должен был от­крыть ворота. Древний город минийцев был разрушен, гра­ждане его, как изменники, казнены, женщины и дети прода­ны в рабство. Крик негодования пронесся по всему грече­скому миру при известии об этих событиях; по преданию, и Эпаминонд осудил это варварство, когда по возвращении из морского похода узнал о нем. Оно не принесло пользы Фи­вам, потому что Орхомен вскоре возродился из пепла; а позднее оно было сторицей взыскано с потомков тех фиванцев, которые совершили его.

В то время как Фивы воздерживались от вмешательства в пелопоннесские смуты, элейцы решили воспользоваться благоприятной минутой, чтобы вернуть себе свои старые периэкские города, которые были присуждены им персид­ским царем, но которые аркадцы отказывались выдать. С этой целью Элида примкнула к спартанской партии в Пело­поннесе и, опираясь на нее, открыла наступательные дейст­вия против Аркадии (365 г.). Элейцам действительно уда­лось посредством неожиданного нападения взять Ласион на плоскогорье Фолоэ; но затем аркадцы сами перешли в на­ступление, наголову разбили элейцев в одном сражении и завоевали города Элейского нагорья, т.н. Акрореи. После этого победители двинулись к Олимпии, укрепили холм Кроноса, господствующий над святилищем, и заняли его гарнизоном. Соседняя Маргана в Писатиде также перешла на аркадскую сторону, и аркадцы подступили к самой сто­лице Элиде, где кипела распря между демократами и оли­гархами. Аркадцам удалось проникнуть в открытый город и дойти до рынка, но затем они были вытеснены гражданами обратно. Вследствие этого демократы, в числе четырехсот человек, принуждены были покинуть город; с помощью аркадцев они взяли крепкий Пилос, при слиянии Пенея с Ладоном, и отсюда наводили страх на олигархов в близлежа­щей столице. Второе нападение аркадцев на Элиду было от­бито с помощью ахейцев (364 г.); но богатая Элейская рав­нина осталась беззащитной и была жестоко опустошена ар­кад цами. В то же время аркадцы завоевали в Мессении горо­да Кипариссию и Пилос, которые до сих пор оставались вер­ны Спарте. После этого Архидам решил напасть на Арка­дию, чтобы дать оправиться элейцам; он взял небольшую крепость Кромнон близ Мегалополя и оставил в ней спар­танский гарнизон. Расчет оказался верным; аркадцы тотчас бросили Элиду и принялись осаждать Кромнон. Архидам снова выступил в поход, чтобы выручить крепость; но его атака на неприятельскую осадную линию была отбита, он сам ранен, и множество знатнейших спартиатов легло на по­ле битвы. Таким образом, Кромнон попал в руки аркадцев; большая часть гарнизона, свыше ста спартиатов и периэков, была взята в плен.

Между тем элейцы снова заняли Пилос и Маргану; но как только сдача Кромнона развязала руки аркадцам, они снова обратились против Элиды, подкрепленные 2 тыс. гоп­литов из Аргоса и четырьмястами афинских всадников. Бы­ло как раз время Олимпийских празднеств (364 г.), и аркад­цы решили сами руководить играми, чтобы, таким образом, наглядно доказать собравшимся эллинам, что хозяевами в Писатиде являются они, аркадцы. Уже прошли бега на ко­лесницах и большая часть гимнастических состязаний, когда явились элейцы со своими союзниками ахейцами. В святи­лище произошло сражение; элейцы проникли до середины Альтиды, но не устояли перед более многочисленным не­приятелем и принуждены были отступить с большим уро­ном.

Таким образом, Олимпия, а вместе с нею и храмовые сокровища, остались во власти аркадцев. Их вожди не могли устоять против искушения заплатить из этих средств жало­ванье войску. Это вызвало в благочестивом населении силь­ное неудовольствие; Мантинея прямо заявила, что не наме­рена участвовать в ограблении храма; в конце концов и соб­рание „десяти тысяч" в Мегалополе постановило, что впредь никто не должен трогать храмовой казны. А так как других средств не было, то пришлось совершенно прекратить упла­ту жалованья воинам; вследствие этого под оружием могли остаться только более зажиточные граждане, тогда как бед­ные принуждены были покинуть войско. Естественным ре­зультатом этих условий было то, что в значительной части Аркадии получили перевес зажиточные классы. Теперь было тотчас достигнуто соглашение с Элидой: Аркадия отказалась от Олимпии и от руководства национальным празднеством и за то сохранила трифилийские города.

В Фивах начали теперь опасаться, как бы Аркадия снова не перешла на спартанскую сторону, и решили всеми сред­ствами предупредить опасность. Удобный случай для этого представил, казалось, тот момент, когда знатнейшие люди из всех аркадских городов собрались в Тегее, чтобы клятвенно подтвердить мир с Элидою. В Тегее все еще находился беотийский гарнизон в 300 гоплитов; начальник этого отряда внезапно приказал запереть ворота и арестовать членов всех делегаций, какие были налицо. Но приказание было плохо исполнено: очень многим удалось вовремя скрыться, а когда мантинейцы энергично заявили протест, беотийский комен­дант оробел и выдал своих пленников. Аркадцы, конечно, принесли жалобу фиванскому правительству; но Эпаминонд отказался дать им удовлетворение и заявил, что сам отпра­вится в Пелопоннес, чтобы водворить там порядок. Теперь Аркадский союз распался: Мегалополь и Тегея, где еще со­храняла перевес радикальная демократия, остались верны союзу с Фивами, тогда как Мантинея и большая часть про­чих городов решили силою оружия воспрепятствовать вме­шательству фиванцев в пелопоннесские дела. С этою целью мантинейские аркадцы вступили в союз с Элидой, Ахеей и Флиунтом, и коалиция этих четырех государств в свою оче­редь заключила союз с Афинами, причем обе договариваю­щиеся стороны гарантировали друг другу целость своих вла­дений и неизменность своих конституций. Старый союз меж­ду Мантинеей и Спартой также был возобновлен, но, разуме­ется, уже на началах полного равенства, так что верховное начальство должно было принадлежать тому из обоих госу­дарств, на территории которого будет вестись война.

Таким образом, когда Эпаминонд летом 362 г., около времени жатвы, переходил Истм, ему предстояла борьба с могущественной коалицией. В то время как неприятели со­бирались у Мантинеи, он через Аргос двинулся к Тегее и по­пытался отсюда напасть на Спарту, гражданское ополчение которой под предводительством старика Агесилая в это вре­мя находилось на пути в Аркадию. Но Агесилай еще вовремя получил известие о приближении неприятеля, и нападение Эпаминонда снова, как восемь лет назад, было отражено. Вслед затем и союзники подоспели из Мантинеи на защиту Спарты, и так как Эпаминонд не хотел принять сражения в Лаконии, вдали от своего операционного базиса, то ему не оставалось другого выхода, как вернуться в Тегею. Прибыв сюда, он послал свою конницу против Мантинеи, где все население как раз в это время находилось на полях, занятое сбором хлеба и где никто не ожидал нападения. Но и на этот раз его расчет оказался неверным, потому что, когда беотийские и фессалийские всадники подступили к городу, туда только что прибыла с севера афинская конница, которая не­медленно напала на врага и задержала его до тех пор, пока мантинейцы со своими стадами успели укрыться за стенами. Вскоре пришли и афинские гоплиты под начальством Гегесилея, тогда как с другой стороны к городу подступили лаке­демоняне и их пелопоннесские союзники, так что вокруг Мантинеи собралось около 20 тыс. человек.

Если Эпаминонд не хотел уйти теперь из Пелопоннеса ни с чем, он должен был решиться на большую открытую битву. Это было ему тем легче, что количественно его войско было по меньшей мере равно неприятельскому, так как, кроме беотийцев, фессалийцев, локрийцев и эвбейцев, которые после­довали за ним через Истм, он располагал ополчениями Сикиона, Аргоса, Мессены и Южной Аркадии. Сражение про­изошло на окруженном горами плоскогорье Мантинеи, где уже однажды, полвека назад, решалась оружием участь Пело­поннеса. Как при Левктрах, Эпаминонд построил своих беотийских гоплитов на левом крыле глубокой колонной, проти­вопоставив их мантинейцам и спартанцам, занимавшим пра­вый фланг неприятельского войска, союзные же отряды по­местил в центре и на правом фланге. Неприятель и на этот раз не устоял против могучего натиска фиванцев. Лакедемоняне отступили, но лишь после упорного боя, и сам Эпаминонд, который, стоя в первом ряду, воодушевлял своих солдат, пал, раненый насмерть, в ту самую минуту, когда победа начала склоняться на сторону беотийцев. Смерть вождя смутила по­бедоносное войско; неприятель успел собраться с духом и удержал часть поля битвы, так что каждая из сторон принуж­дена была просить противника о выдаче мертвых, и обе могли воздвигнуть памятники победы. Величайшее из сражений, происшедших когда-либо между двумя греческими войсками, не привело ни к какому окончательному результату.

Ввиду такого исхода битвы и ввиду смерти своего луч­шего полководца Фивы не могли более думать о покорении всего Пелопоннеса; а враги и вообще взялись за оружие только для обороны своих владений и, отстояв последние, тем самым достигли своей цели. Поэтому обе стороны легко пришли к соглашению. Был заключен всеобщий мир на ус­ловии сохранения каждой из договаривающихся держав ее автономии и наличных владений; сообразно с этим была ка­тегорически признана независимость Мессении, и деление Аркадии на северный союз во главе с Мантинеей и южный во главе с Мегалополем осталось в силе. Только Спарта ук­лонилась от участия в мире, так как не хотела отказаться от Мессении — не только из политических соображений, но прежде всего потому, что отказаться от Мессении значило бы отказаться от всяких притязаний на ту земельную собст­венность, которою спартанские граждане владели в Мессе­нии и которая составляла около половины всех их поземель­ных владений. Таким образом, у истоков Эврота и на Тайгете война продолжалась, и Фивы были принуждены все еще держать отряд войска в Аркадии для защиты своих союзни­ков; но война велась с обеих сторон вяло и ограничивалась опустошением пограничных округов. Во всей остальной Греции воцарился мир, впрочем, лишь на очень короткое время.

Для Фив этот исход борьбы был равносилен пораже­нию; мечта об установлении беотийской гегемонии в Элладе погибла, и Фивы быстро упали с той высоты, на которую поднялись в последние годы. Крушение этих планов было обусловлено не смертью Эпаминонда. Правда, победитель при Левктрах был одним из величайших полководцев своего времени и всех времен вообще; но он не обладал широким кругозором великого государственного деятеля. Он не по­нял, что Спартанская держава рухнула не вследствие пора­жения при Левктрах, а потому, что система основанных на гегемонии союзов отжила свой век. Поэтому все его усилия были направлены к тому, чтобы доставить Фивам то самое положение, которое до сих пор занимала Спарта. И для дос­тижения этой цели он пользовался теми же средствами, ка­кие употребляла Спарта: союзом с Персией, политической пропагандой, военной оккупацией стратегически важнейших пунктов, наконец, и прежде всего — правилом divide et imрега (разделяй и властвуй). В Пелопоннесе он содействовал основанию Мегалополя и восстановил Мессену, чтобы соз­дать противовес Спарте, — и вполне достиг своей цели. По­луостров, который некогда являлся твердыней Эллады, о который разбились волны персидских нашествий, распался теперь на два равносильных и взаимно грозящих друг другу лагеря и уже никогда более не приобрел руководящего влияния на греческую политику. Не Эпаминонд был винов­ником политического обессиления Фессалии, но он ничего не сделал, чтобы предотвратить его; напротив, он пощадил тиранию в Ферах, как противовес против ларисских Алевадов. Наконец, только преждевременная смерть помешала ему сокрушить и морское владычество Афин и на место едва лишь восстановленного порядка водворить на Эгейском мо­ре дикий хаос. Правда, он сумел этими средствами на мину­ту доставить Фивам первое место среди греческих госу­дарств. Мысль о том, достанет ли сил у Фив нести на себе колоссальное бремя созданной им державы, по-видимому, совсем не приходила ему в голову, — по крайней мере он не принял никаких серьезных мер, чтобы снабдить эту державу более широким фундаментом, чем тот, который представля­ла Беотия. Мало того, он не сумел даже сплотить в одно це­лое с Фивами второстепенные города Беотии; что же касает­ся внебеотийских союзников, то он даже не сделал попытки органически связать их с Фивами. Еще ему самому, во время его последней экспедиции в Пелопоннес, фокейцы отказали в военной помощи на том основании, что они-де обязаны поддерживать Фивы против неприятельских нашествий, но не обязаны принимать участие во внешних походах. Когда затем престиж Фив был поколеблен поражением при Ман­тинее, — повсюду начались отложения, и могущество Фив рухнуло почти так же, как рухнуло могущество Спарты по­сле поражения при Левктрах. Так осудила история полити­ческую деятельность Эпаминонда.

Из двух держав, которые по Анталкидову миру разде­лили между собою владычество над греческим Востоком, одна — Спарта — пала, сокрушенная могуществом демокра­тической идеи и магической формулой „автономия отдель­ных государств", которую она сама произнесла в надежде, раздробив нацию, тем легче властвовать над нею. Одну ми­нуту казалось, что и другой из тех двух держав — персид­ской монархии — грозит такая же участь. Правда, Кипр был возвращен к покорности, и восстание, которое пытались вы­звать в Ионии Глос и Тахос, прекратилось само собой. Но Египет — самая богатая и самая важная из береговых про­винций — все еще сохранял свою независимость, и Артак­серкс II справедливо считал покорение этой страны самой важной своей задачей. Оно казалось тем более легким, что в последние годы Кипрской войны Египет был ослаблен сму­тами из-за престолонаследия, тогда как Персия после подчи­нения Эвагора могла употребить все свои силы на экспеди­цию в Нильскую долину.

Ввиду этого царь добился в Афинах отзыва Хабрия, ко­торый после Анталкидова мира вступил в службу египетско­го царя и преобразовал его войско, а главное — посредством обширной системы укреплений оградил страну против не­приятельских нашествий. Близ Аки в Финикии было собрано огромное персидское войско под командою Фарнабаза, на­чальство над греческими наемными войсками, состоявшими, по преданию, из 12 тыс. человек, было вверено самому зна­менитому полководцу того времени, Ификрату, которого Фарнабаз выпросил себе у царя в товарищи. Наконец, после многолетних приготовлений, в начале 373 г. армия выступи­ла в поход. Персы благополучно достигли Пелусия у восточ­ного устья Нила, однако не решились атаковать сильные не­приятельские окопы. Поэтому часть персидского флота пе­редвинулась вдоль берега к мендесийскому устью и здесь высадила на берег отряд в 3000 человек; подоспевшие на помощь египетские войска были отбиты, и крепость, при­крывавшая устье реки, взята штурмом. Затем Ификрат пред­ложил немедленно подняться вверх по Нилу до Мемфиса и посредством внезапного нападения взять слабозащищенную столицу, что, вероятно, имело бы решающее значение. Но Фарнабаз не хотел и слышать о столь смелом предприятии; напротив, он велел привести главную армию и тем дал егип­тянам время со своей стороны занять войсками опасные пункты. Таким образом, дальнейшее наступление было отре­зано персам, и так как вскоре наступило разлитие Нила, то им не оставалось ничего другого, как вернуться в Сирию. Ификрат, опасаясь сделаться козлом отпущения за неудачу похода, бежал в Афины, где тотчас был избран в стратеги.