Чтение онлайн

— Как вы всё знаете! — невольно вырвалось у неё. — Слушая вас, за себя стыдно.

До сих пор Париж был для неё только калейдоскопом магазинов, ресторанов и театров, каким он представлялся большинству тогдашних богатых праздных русских.

В двери показался жирный обер-кондуктор с медалями, в пенсне на цепочке, с портфелем и щипцами для прострижки билетов. Затем постучались горничные и доложили, что всё готово.

Софи нехотя ушла к себе. Было так обидно, что Адашева прервали… Хорошо; что завтра они ещё полдня в дороге!

Почти институтская восторженность в её прощальном взгляде не ускользнула от флигель-адъютанта. Приятно шевельнулось мужское самодовольство.

«Прелестная женщина! — решил он, оставшись один. — И вся в контрастах. Чёрные иконописные брови, а волосы светлые, как у скандинавской русалки; шаловливые жизнерадостные искорки в карих зрачках и точно скрытая грусть в отчётливом разрезе губ… Счастливец!» — позавидовал он Репенину.

«Но разве можно её забрасывать? — Он задумчиво повёл по привычке плечом. — Так Серёжа потеряет её и сам будет виноват!»

Флигель-адъютанту давно хотелось пить. Несмотря на поздний час, он уверенно направился в вагон-ресторан.

С самого отхода поезда между столиками метался потный лакей-татарин и хлопал пробками.

За одним из них прочно уселась компания. Соковников изготовлял для Кислякова и Потроховского сложный крюшон собственного изобретения. Длинной ложкой он солидно разбалтывал смесь ликёров в большом стеклянном жбане.

— Однако!.. — воскликнул, подсаживаясь к ним, Сашок и недоверчиво, сквозь монокль, стал наблюдать, с какой бережностью банкир доливает жбан бутылкой шампанского.

Соковников прищёлкнул языком:

— Вы только попробуйте.

— Он у нас, знаете, мастер, — заверил Потроховский. Банкир налил всем по стопочке.

Сашок глотнул и ужаснулся:

— Динамит!..

— А по-моему, напиток с большим настроением, — одобрил Кисляков.

— С изюминкой!.. — игриво подхватил Сашок. Последовал один из тех сомнительных анекдотов, которыми обычно тешится мужская компания за вином.

Острослов был в ударе. Раздался дружный взрыв смеха. Соковников залился шумным безудержным хохотом.

— А теперь, — сказал Сашок, вставая, — нет, говорят, того приятного общества…

Остальные запротестовали:

— Уже спать?..

Сашок кивнул на заспанного татарина, перебиравшего пустые бутылки в лыковой корзине:

— Да всё равно нас отсюда скоро выставят.

Соковников преградил ему дорогу с бесцеремонной настойчивостью:

— Помилуйте! Мы, слава Богу, теперь в России. Сядем-ка да побеседуем…

— Ну уж если побеседуем, того и гляди: сядем! — с притворной опаской перебил Сашок.

— И вы думаете, нет? — полусерьёзно вмешался Потроховский, выпячивая нижнюю губу; от выпитого крюшона он чувствовал потребность излить душу. — Я, знаете, самый честный еврей. И плачу не пустяки, а первую гильдию [135] . А вот немножко проехали Вержболово, таки я уже боюсь.

«C'est un numero» [136] , — отметил себе Сашок, оглядывая биржевика как любопытный бытовой материал.

Ему бросились в глаза его характерные уши. Посаженные наискось, заострённые кверху, они были совершенно таковы, как принято изображать у сатаны и прочей нечисти.

— Вы не думайте: я настоящий патриот. Я, знаете, весь капитал вложил в Россию!.. — наступательно затрещал Потроховский, размахивая руками.

— Разобьёте!..

Сашок подхватил стакан, который биржевик чуть было не смахнул рукавом.

Но тот продолжал надсаживаться:

— И разве хорошо, что режим хочет удавить моё внутреннее я?..

В его голосе слышалась горькая обида.

Соковников с мрачной сосредоточенностью подлил себе крюшону:

— Правительство всех теперь душит.

— Столыпинский галстук [137] ! — пожал плечами Кисляков с невинным видом комнатной собачки, разжигающей исподтишка страсти нескольких соперников-барбосов.

— Засилье чиновников добром не кончится, — зарычал Соковников. — России надо: царь и народ. Остальное всё к чёрту. Никаких средостений…

Сашок усмехнулся:

— Charmant, mais le средостение, ma foi, c'est nous [138] .

Завязалась оживлённая беседа… Перешли на землю, свободу печати и прочие наболевшие вопросы. Посыпались нападки на министров…

Кисляков ликовал: Столыпина громили с умилительным единодушием.

Но слово за слово, как полагается, повздорили.

Когда входил Адашев, встревоженный Кисляков уже всячески усовещивал рассвирепевшего Соковникова.

— Погоди, жидовская морда!.. — кричал подвыпивший банкир Потроховскому, угрожающе потрясая волосатым кулаком.

Возле стола лакей торопливо обтирал салфеткой облитый густыми ликёрами ковёр.

Сашок старался успокоить перетрухнувшего и разобиженного биржевика:

— Бросьте!.. Мало ли по пьяному делу…

А тот плаксиво сетовал:

— И почему это, знаете, всегда: как русский человек немножечко напьётся, так у него сейчас же — бей жидов!

Держась ещё за ручку двери, Адашев остановился в нерешительности: не лучше ли повернуть назад?

Но, увидя флигель-адъютанта, Потроховский метнулся прямо к нему:

— Будьте вы свидетелем!

— Ведь я не имею, собственно, никакого понятия, в чём дело, — заявил Адашев тоном человека, желающего сразу отмежеваться от всего предшествовавшего.

— Вы такой интеллигентный человек! — вцепился в него биржевик. — Вот что вы можете сказать о еврейских погромах?

Адашеву раньше как-то не приходилось над этим вопросом задумываться. Он всегда казался ему чем-то скучным и запутанным. Флигель-адъютант решил отделаться первым пришедшим в голову соображением.

— Всякие погромы, мне кажется, рисуют прежде всего жуткую темноту и дикость нравов в народной толще.

— А провокация погромов полицией? — ехидно заметил Кисляков.

Адашев брезгливо повёл плечом: