Чтение онлайн

Её волнение росло… Правом на семейное счастье она, конечно, не поступится. Всё готова бросить для Серёжи. Но загонять её куда-то в глушь — чудовищная несправедливость. Зачем ей терпеть эту ломку, никому, в сущности, не нужную! И свыше, конечно, этого не допустят…

Мысль о возвращении мужа в Петербург наполняла её радостным трепетом. Все трудности, над которыми приходилось так мучительно задумываться, отпадут, точно по волшебству. Софи напрягала зрение, чтобы уловить в мимике, на чём цари порешат.

Мария Фёдоровна почувствовала заминку в сыне.

— Well, Nicky? [318]

— First let me make up my mind where to put the present man [319] , — последовал уклончивый ответ. Монарх нашёл, что проще всего затормозить пока что предстоящую смену командира. Чтобы отвлечь внимание матери, он участливо осведомился: — Is his lumbago any better? [320]

Соболезнующая нотка в голосе сына тронула Марию Фёдоровну, всегда отзывчивую ко всяким человеческим немощам. Она закивала ему с благодарной улыбкой:

— Thank goodness, he seems to suffer less… [321]

Этот случайный жест особенно обнадёжил Софи. Она не сомневалась больше в успехе и внутренне ликовала.

Адашев видел её только в профиль. Ему было невдомёк, что Софи взволнована, и казалось странным: почему она задумалась? Но флигель-адъютант даже не делал попытки заговорить.

Всякая женщина хорошеет от радостного волнения за любимого человека. Никогда ещё жена товарища не казалась ему краше и привлекательнее. Её ослепительная шея, плечо, выступавшее из пенистого бального корсажа, напоминали оживлённый классический мрамор. Он молча любовался.

Опера шла своим чередом. Первое действие близилось к концу. Замечтавшаяся Софи, убаюканная волнами сменявшихся мелодий, начинала забывать, где она.

Вдруг пение, оркестр, все звуки разом прервались на целых шесть тактов.

Софи, очнувшись, заинтересовалась: что происходит на сцене?

Поселяне и поселянки толпились перед мельницей. Между ними порывисто метался мельник. Дородного, благообразного старика будто скрючило и пригнуло к земле.

— О горе, горе!.. — вырвалось у него громким воплем. Обессилев, он покачнулся и тяжело упал перед суфлёрской будкой.

Хористы, размахивая руками, заголосили:

— Спасайте, спаса-а-айте её!..

Часть поселян окружила упавшего мельника. Другие побежали куда-то в глубь сцены.

Стонущие звуки скрипок и виолончелей заглушила звонкая медь вступивших духовых инструментов.

Для усиления заключительного фортиссимо [322] палочка капельмейстера исступлённо зарубила воздух на три четверти. Занавес опустился. Раздались дружные хлопки.

Адашев почувствовал на плече прикосновение руки в туго накрахмаленном штатском манжете. Сашок предлагал выйти вместе покурить.

Флигель-адъютант заколебался. Покинуть вдвоём ложу с дамами в первом же антракте граничило с неблаговоспитанностью.

Сашок нетерпеливо взял его за локоть.

— Je vous attends [323] .

Озадаченный Адашев привстал. Почему Сашок настаивает и волнуется? Ведь он не из тех заядлых курильщиков, для которых полчаса без папиросы невтерпёж.

Софи, презиравшая в мужчинах глупую привычку к табаку, сделала обиженную гримасу:

— Неужели дым — такое наслаждение?

Сашок с ужимкой поклонился:

— Все земные наслаждения — дым!

— Quel triste aveu [324] , — вмешалась в свою очередь Тата.

Но мужчины поспешно удалились.

Адашев глядел рассеянно кругом поглупевшим взглядом влюблённого.

В дверях аванложи Сашок не утерпел:

— La vie est belle ce soir, mon capitaine? [325]

На вежливо-скучающем лице его спутника заиграла помимо воли счастливая улыбка.

— Вы угадали… В моих ушах так и звенит сейчас тургеневское «мгновение, остановись, ты — прекрасно!».

— «Тургеневское» мгновение?!

Сашок с притворным ужасом сморгнул монокль.

— От кого другого, но от вас, Адашев, никак не ожидал!

Флигель-адъютант в недоумении остановился.

Обезьяньи глаза острослова скосились на него с нескрываемой насмешкой.

— Да ведь это слова Гёте!

Адашев покраснел и растерялся. Сашок не преминёт, конечно, высмеять его при всех, при Софи… Стало так стыдно, что вырвалось непроизвольно:

— Вот до чего я опустился!

Забыв свою придворную сдержанность, он схватил собеседника за отворот фрака:

— Мудрено ли, впрочем? Посудите сами: третий год в свите при нём почти неотлучно… Человеком перестаёшь себя чувствовать!

Со сцены раздался троекратный громкий стук. Всё было готово к традиционному чествованию бенефициантки. Адашев спохватился:

— Скажите поскорей: в чём дело?

— Теперь уже некогда. Nous risquerions de manquer le clou de la soiree [326] .

Они поспешили к дамам. Царь, Столыпин и простые смертные были снова по местам. В зале возобновилось сдержанное выжидательное жужжание.

За опущенным театральным занавесом шли хлопоты и волнения. Сцену успели перерезать в глубину декоративным полотном, изображавшим пиранезиевскую перспективу [327] каких-то сказочных чертогов.

На задней половине подмостков стояла пыль, слышались глухие постукивания, беготня и сдержанная ругань. Потные уборщики в засаленных куртках спешно возводили княжеский терем второго действия.

Спереди, на фоне бесконечных мраморных колоннад, всё было парадно и чинно. Вдоль авансцены разместилось полукругом человек двести мужчин и женщин. Некоторые были в костюмах из «Русалки» и с театральным гримом на лице, остальные — в бальных платьях и фраках.

Посреди них томилась в ожидании низкорослая, худосочная виновница торжества. Яркий меховой шугай [328] красиво оттенял её парчовый сарафан. На голове переливался жемчугом кокошник с подвенечной фатой: она изображала в следующей картине ту красавицу княжну, для которой Собинов покинул мельничиху.