Грех у двери (Петербург)
Шрифт:
— Безвкусица невероятная, — сказал он Репенину.
У него была привычка произносить слова полувопросительно, что придавало его речи постоянный оттенок недоговорённости.
— Называется замок, а точно наше старое собрание в Красном Селе, — подхватил Репенин. — То ли дело у нас при дворе…
Досказать не удалось. Рядом, в столовой, послышался шум разом отодвигаемых стульев.
В приёмной всё смолкло. Невозмутимый доселе гайдук чуть-чуть приоткрыл дверь и осторожно заглянул в щёлку.
— Посмотрим, каков сам хозяин, — снова полувопросительно сказал Адашев.
Он расправил свою белую свитскую шапку и вынул из неё письмо царя.
— Курить чертовски захотелось, — вздохнул Репенин, подхватывая саблю, и окинул начальническим взглядом своих гусар.
В другую, боковую дверь поспешно вошёл вылощенный, будто заново отполированный гофмаршал, в галунах и звёздах. За ним — подтянутый, прифабренный, старчески бодрящийся генерал со свитским аксельбантом.
Гофмаршал подошёл к русским скользящей придворной походкой.
— Mille excuses… [32]
Учтиво, с деланной озабоченностью он осведомился: не утомились ли в дороге, своевременно ли был подан завтрак на границе…
Как большинство немецких сановников, говорил он по-французски цветисто, тяжеловесно и с режущими ухо ударениями.
Генерал только внушительно щёлкнул шпорами, как бы в знак солидарности с гофмаршалом. Полагая, однако своим служебным долгом поддержать разговор, он заявил, разглядывая доломан Репенина:
32
Тысяча извинений… (фр.).
— Ihre Schmiickerei, Herr Graf, scheint dieselbe, wie bei uns im dritten Hussaren… [33]
Ловко воспользовавшись этой минутой, гофмаршал повернулся, преувеличенно расшаркиваясь, к другим присутствующим.
— Die deutsche Cavalerie hat leider keine Schabrakken mehr [34] , — продолжал занимать Репенина генерал.
Гофмаршал подошёл опять к Адашеву с учтивым заверением, что его величество не замедлит пожаловать. Немецкий придворный словно подчёркивал, что видит во флигель-адъютанте живую тень пославшего его. Щёлкнув манжетом, он взглянул торопливо на часы и сделал вместе с генералом несколько шагов по направлению к столовой.
33
Ваш шнуровой приклад, граф, одинаков с тем, что у нас в третьем гусарском… (нем.).
34
У германской кавалерии, к сожалению, нет больше парадных чепраков (нем.).
Прошла минута напряжённого ожидания. За стеной пробило два.
Вдруг заглядывавший в щёлку гайдук настежь распахнул обе половинки двери. Все немцы застыли навытяжку.
Послышались шаги, шпоры. В дверях показался император в русской гусарской парадной форме с генеральским ментиком [35] на плече и в андреевской ленте [36] . Он порывисто вошёл, остановился и, вскинув голову, быстрым круговым взглядом обвёл присутствующих.
35
Ментик — гусарский мундир с меховой опушкой, который носился большей частью внакидку поверх доломана.
36
Андреевская лента — широкая голубая муаровая лента, перекинутая через правое плечо на левую сторону, — на ней носился знак ордена Святого апостола Андрея Первозванного.
— Meine Herrn… [37]
Император коротко кивнул. Но голова era, казалось, не наклонилась, а, наоборот, как бы вздёрнулась ещё выше.
В его осанке, взгляде, голосе было нечто, заставившее даже придворного Адашева вытянуться невольно, как в строю.
Найдя его глазами, император направился прямо к нему. Адашев неровным голосом, волнуясь почему-то, доложил, что полагалось, и по-придворному, с поклоном, вручил письмо царя. Ему было стыдно за внезапное своё смущение. «Точно школьник», — упрекнул он себя.
37
Господа… (нем.).
— Как теперь здоровье её величества? — с видимым интересом спросил император.
Царица болела всю осень. Минувшим летом в финляндских шхерах царская яхта ударилась о камень. В замешательстве и тревоге царица заметалась. Каюта маленького цесаревича была пуста. Только несколько погодя выяснилось, что ребёнок благополучно вынесен наверх англичанкой-бонной. Потрясение матери разразилось тяжёлым нервным недугом. С тех пор, кроме семьи, к царице ещё никто не допускался. [38]
38
Автор романа связывает нервный недуг и затворнический образ жизни императрицы Александры Фёдоровны с аварией яхты «Штандарт» в финляндских шхерах и поисками наследника-цесаревича. На самом деле это одно из многих острых проявлений болезненного состояния императрицы. По свидетельству мемуаристов, близко знавших царскую семью, Александра едва ли не с рождения цесаревича Алексея сделалась больною. Знание, что её сын — единственный наследник престола — неизлечимо страдает гемофилией (наследственной несворачиваемостью крови) и что она в этом виновата, обрушилось на неё с беспощадной силой. «Здоровье её сильно пошатнулось, — отмечала её фрейлина Анна Вырубова. — У неё начались сильные сердечные припадки. Она бесконечно страдала… Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей, закрывая глаза на возрастающую непопулярность государыни. Она бесконечно страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодна, горда и неприветлива…» Чувство собственной вины, постоянная боязнь за сына и его судьбу, необходимость скрывать от окружающих тайну наследника и быть всегда настороже изматывали нравственные и физические силы Александры, обрекали её на одиночество и неврастенические недуги, заставляли её искать утешение в вере и исполнении своего материнского долга.
— Бедная! — вырвалось у императора. — Сколько страхов, сколько горя обрушилось на эту женщину с тех пор, как она там, в России.
В его интонациях слышалась искренность. Вместе с тем Адашев сразу почувствовал, что император продолжает смотреть на русскую царицу как на немецкую принцессу, почти что свою подданную.
Разговаривая, император всё вертел в руке письмо царя, то небрежно им постукивал по своей гроссмейстерской цепи Чёрного Орла [39] , то нервно щекотал им край губы, над которой торчали, как штыки, его характерные усы. И эта крупная холёная рука, сверкавшая выпуклыми камнями тяжёлых колец, примелькалась Адашеву.
39
Чёрный Орёл — высший орден Германской империи с изображением одноглавого чёрного орла, унаследованного от Рима, — символа власти, господства, верховенства и государственной прозорливости.
Императору захотелось наконец отделаться от письма. Он попробовал спрятать его в боковой карман доломана, но конверт не влезал. Пришлось изловчиться, отстегнуть одной рукой костылёк на груди и сунуть письмо под орденскую ленту: добротный глянцевитый шёлк топорщился.
Только тут Адашев обратил внимание на другую руку императора. Она была заметно короче. Недоразвитая кисть в перчатке лежала на эфесе сабли, а ножны незаметно прикреплены были к обшлагу ремешком. Рядом с правой, такой подвижной, сверкающей и властной, эта левая рука казалась ещё беспомощнее. Увлечённый наблюдениями, Адашев вздрогнул, когда император заговорил снова.
— Вернувшись, передайте… — Он перебил себя: — Я вас ещё увижу! — И официально, милостивым тоном заговорил с Репениным: — Мне особенно приятно, полковник, что моими, гусарами командует блестящий потомок славного полководца.
К этой заранее заготовленной фразе монарх, точно невзначай, добавил:
— Всякий старый дворянин чтит прошлое и понимает семейные традиции.
Затем с полным знанием дела он начал расспрашивать про полк.
Репенин был сразу покорён. Предубеждённость, враждебный холодок, ирония исчезли вовсе. Он приосанился.
«Вид весёлый, но без улыбки», — вспомнилось Адашеву наставление из старинного воинского устава о том, как надо отвечать начальству.
Репенин стал докладывать по-немецки, уверенно, неторопливо, словно на простом инспекторском смотру. Он говорил про новобранцев, манежную езду, ковку… Чувствовалось, что каждая мелочь повседневной, одуряюще однообразной полковой жизни представляет для него свою особую прелесть.
«Чудак! — решил Адашев. — Молодая жена… Сто тысяч десятин… А живёт службой и точно священнодействует!»