Чтение онлайн

— При всём том, — вставил немецкий майор, — его величество чуть ли не каждый день верхом.

— Да, это здорово! — сказал сумрачный ротмистр.

— Настоящий кавалергардский парадёр! — показал спортивный полковой адъютант на могучий круп каракового [53] ирландца.

Словоохотливый унтер-шталмейстер, угадывая в длинноусом подполковнике старого, искушённого лошадника, сделал попытку вызвать его на беседу:

— По словам его величества, в русском Кавалергардском полку, пожалуй, лучший на свете состав офицерских лошадей…

Подполковник был в затруднении, что ответить. Ему, как русскому, отзыв немца был приятен. Но хвалили именно тот полк, который он, как всякий армеец, особенно недолюбливал.

— У других труднее масть, — постарался он вывернуться. — Попробуйте, например, подыскать такого вороного для конной гвардии…

Упоминание о конной гвардии задело полкового адъютанта по его самому больному месту: его туда не приняли когда-то как сына разбогатевшего мукомола… Он с завистью подумал об Адашеве.

— Что значит быть флигель-адъютантом, — сказал он необщительному ротмистру. — Адашев, например, одного выпуска со мной. Но вот поди, сразу вышел в дамки. Всего только штаб-ротмистр, а держится вельможей.

— Да, — мрачно согласился финн, — кому служба — мать, а кому… кузькина мать [54] .

Красавец вахмистр, с немецким орденом на синей ленточке, тоже бродил по Роминтену в сопровождении спутника.

На счастье, подвернулся ему земляк-нижегородец, перебиравшийся обычно летом на заработки по малярной части в Пруссию, — русские маляры издавна ценились в немецком прирубежье.

Добросовестно осмотрев всё по хозяйству, земляки присели у пасеки на скамейке.

Осенний день был прекрасен. Октябрьское солнце заботливо, едва заметно пригревало. Все краски, все полутона казались мягко-золотистыми. В прозрачном воздухе жужжала редкая пчела, торопливо опускаясь за соседнюю стенку в пасеку.

Вахмистр провёл несколько раз прутиком по шуршащему ковру опавших порыжелых листьев.

— Благодать!.. — сказал он с убеждением и снял фуражку.

Маляр последовал его примеру: расправил на колене мягкую немецкую шляпу и всей пятернёй провёл по своим спутанным соломенным кудрям.

Рябоватые щёки растянулись в улыбку:

— Чисто бабье лето.

Он жизнерадостно заболтал неуклюжими ногами в русских сапогах бутылками.

Помолчав немного, маляр стал делиться с гостем своими заграничными впечатлениями:

— Чудной, право, народ — немец. В доме, глядишь, всё скребёт и чистит. А вот в баню так вовсе не ходит…

Вахмистр слушал рассеянно. Он разглядывал ближайшее молодое деревцо из ряда посаженных вдоль выщербленной стенки, окружавшей пасеку.

— Яблони? — показал он прутиком.

— А знаешь, кто сажать велел? Сам император. Это он для пчелы. Мёд, поди, от яблока-то вкуснее.

— Скажи, какой любитель мёдом лакомиться!

— Какой там лакомиться…

— Аль на продажу?

— А то как же. Немец, брат, даром что император, живёт аккуратно.

Вахмистр от удивления смутился.

— Эх ты, кавалер! — с чувством собственного превосходства протянул маляр насмешливо, упирая на титулование.

Как всякий простолюдин, он взирал с иронией на чины, ордена и прочие господские затеи. Вахмистр опять промолчал.

— Наш царь, небось, из мёда копеечки не выколачивает, — несколько погодя продолжал маляр. — Ну и матушка Россия — не Германия, а попросторней.

— Русскому царю есть, почитай, о чём другом болеть, — отрезал вахмистр.

Маляр задумался.

— А вот сказывают, — заговорил он опять, — нонче, будто всем царям да императорам скоро конец.

— Кто сказывает?

— Есть тут один. Листки он мне читал, что в пятом году по деревням раздавали. Так, значит, и прочёл: на что, мол, царь, без него народ сам себе хозяином будет.

— И что тогда хорошего окажется?

— Известно что: перво-наперво помещичью землю всю себе поделим…

— А делить кто будет?

Маляр смутился в свою очередь:

— Оно конечно… Так кого только допусти: враз пойдёт ловчить, чтоб своим первым лишку прирезать.

Вахмистр усмехнулся:

— Вот оно и есть. На то, значит, царь и помазанник, чтобы завсегда по-божески.

— Оно, конечно… — без особого убеждения повторил маляр и задумчиво сплюнул. — Да кто знает?.. Как отберём всё господское добро, промеж себя, крестьянства, лучше, может, сладимся.

Закончив приём, император поднялся по деревянной лестнице к себе наверх.

В тесной уборной его ждали лейб-камердинер [55] с дежурным помощником. Они проворно сняли с него ментик, доломан и саблю.

Оставшись в русских краповых чакчирах [56] и ботиках, император надел просторную немецкую венгерку, отороченную серой смушкой [57] . Камердинер бережно пододвинул переносной столик; на нём были разложены свежий носовой платок, портсигар и ряд других предметов, которые император привык носить в карманах. Тут же лежало, красной печатью кверху, письмо царя, слегка помятое андреевской лентой.

Император взглянул на себя в большое створчатое зеркало и поправил торчащий криво шейный восьмиконечный гогенцоллернский крест. Выходя, у двери он что-то припомнил, остановился и приказал камердинеру принести утреннюю охотничью куртку. Вынув из неё кусок мха, император сунул его в боковой карман венгерки.

Соседняя комната была рабочим кабинетом. Там навстречу ему поспешно встал грузный бородатый мужчина с короткой бычьей шеей и зоркими глазами. Его синий сюртук с белыми отворотами был высоко препоясан серебряным шарфом. На груди сверкал полный набор высших германских орденов. Под левым локтем он держал треуголку. Морской министр, адмирал фон Тирпиц [58] , полчаса назад прибыл из Берлина.

Министр на докладе не ограничился текущими делами. Он привёз императору исчерпывающие секретные данные о новой русской судостроительной программе. На днях морскому агенту в Петербурге удалось добыть их подкупом.

К этим документам был приложен, в переводе, полный текст того законопроекта, который вносился вскоре в Государственную думу. Построить новый флот намечалось в десять лет.

Император присел к столу и принялся внимательно рассматривать рабочие чертежи будущих русских морских единиц. Синие кальки были испещрены профилями и разрезами. Министр, с тетрадью технических расчётов в руках, стоя давал цифры.