Чтение онлайн

Прасковья подошла к открытой дверце, чтобы лучше Леша мог слышать ее. Кузов черной «Волги» нагрелся от солнца, рукой до него дотронуться нельзя, а он сидел в этой консервной банке.

— В кино, что ль, пойдете?

— Нет, будем обои менять в своей комнате.

У Прасковьи все оборвалось внутри: значит, они твердо решили жить отдельно. А на кого же они нас, стариков, бросают? Она, а пуще того Игнат, — можно сказать, уже не работники. Игнат неделю, а может, и более ходит на конюшню, но не запрягает своего Буланого. Старика хотят определить на пенсию. Ее тоже, по слухам, не посылают на курсы, где учат доить на новой установке. На новой машине будут работать только молодые.

Вся надежда была на него, на Лешу.

Прасковья думала, что со временем он бросит баранку, на комбайн или на трактор перейдет. Теперь такие деньги платят механизаторам. Такие машины им дали — загляденье одно.

Вот хоть Ефимка Ядыкин, брат ее, комбайнер на «Ниве». Смотришь на него, как он в кабине улыбается, голова кружится — так он высоко сидит. А ведь он в нее, в Прасковью. У него слова лишнего в праздники не выпросишь. А смотри ты! — и деньги большие зарабатывает, и почет ему. Хлеб убрал — на ремонт становится. Доярка какая-нибудь, хоть та же Прасковья, если она хочет, чтобы ее карточка была на доске Почета, — с распухшими руками ходит. А Ефимкино усатое лицо всю зиму красуется.

Неделю поработал — и ходи себе, на доску посматривай да усы только всфарчивай.

Оказывается, и Леша — ломоть отрезанный. Прасковья догадалась об этом, да не думала не гадала, что это так скоро случится.

— Что, или Зинке новую квартиру дали? — спросила Прасковья, стараясь сделать вид, что она не удивлена словами сына, что ей безразлично, где будут жить молодые.

— Нет, мы сняли комнату в городе, — сказал он и торопливо пояснил: — Ну ты пойми, мама. И ты, папа, каждое утро — одно и то же: суета. Надо позавтракать, бежать в гараж, ехать в город за Тихоном Ивановичем. Да и Зинке будет тяжело каждый день ездить на работу. А в городе мы дома. Я буду у Варгина под боком. Зине с работой рядом.

«Под боком, рядом», — думала Прасковья.

Она знала, что пройдет год-другой, и все зарубцуется. Но сейчас она была в растерянности. И чтобы сын этого не заметил, стала расспрашивать: у кого они сняли комнату и сколько надо платить в месяц? Для нее сейчас это не имело никакого значения: сняли и сняли — и вся недолга. Значение имело только то, что сын уходит из семьи, и не в столице остался, а рядом, под боком и дома, в Туренино.

— Зинка на Садовой нашла. У какой-то дальней своей родственницы. Ребята ее в Двинск переехали, а она осталась. Я уж кое-какие вещички от Зинки перевез.

— Раз перевез, тогда и говорить нечего. Давай лучше поговорим о свадьбе. Хоть двумя словами обмолвимся.

— А что говорить? Снимем зал в ресторане. Соберем ребят — и весь разговор.

— Нет уж, Лешенька. — Прасковья горестно вздохнула. — Оно понятно: вы — молодые, вам жить. Вам виднее: играйте свадьбу как хотите. Но пока ты мой сын и живешь в отцовском доме, то послушай, что мать тебе скажет. Я должна твою свадьбу в своей избе справить. Это последнее мое желание. Сыграем твою свадьбу — можешь нас, стариков, в гроб класть, — она кивнула на Игната, сидевшего на завалинке возле дома. — В гроб класть и руки наши складывать на груди: мы свое дело сделали в жизни.

— Мама!

— Обожди! Не перебивай! — продолжала Прасковья. — Ты знаешь, что Зинка мне не нравится. Но ты ее любишь, и я тебя благословляю: живите, любите друг друга. Так вот скажи ей, мать хочет, мол, сыграть свадьбу по-старому.

— Хорошо, мам. Я передам ей.

— Тогда я так и Ефимке скажу. Братьям письма напишу, чтоб приезжали. Соберем всех.

— Согласен. День — у вас, а второй день — в городе.

— Сколько Зинка позовет?

— Человек двадцать.

— Хорошо, всех уместим. В тесноте — не в обиде.

— Только давайте, мам, заранее уговоримся… — Леша приглушил мотор, чтобы его слова слыхать было. — Только давай договоримся, чтоб без икон и без складчины. А то набросают в шапку грязных рублей, бр! — противно.

Прасковья заулыбалась.

— А бросают-то, когда сундук у невесты выкупают, — сказала она. — Тогда дружки, которые на сундуке сидят, торгуются с гостями да шапку им суют. А у твоей небось и сундука-то нет. Везти-то в дом жениха нечего. Небось у нее даже путного чемодана нет. Дальше Туренина Зинка никуда не ездила. А раз продавать нечего, то и грязные деньги никто швырять не станет.

— И на том спасибо, мам!

Леша в сердцах хлопнул дверцей и поехал.

Прасковья стояла на крыльце избы — в черной юбке, в нарядной кофте, отороченной на груди кружевами. Она словно бы помолодела без обычной своей телогрейки. Рядом, едва доставая головой до ее плеча, — Игнат: выбритый, принаряженный, с орденом Отечественной войны и медалями. А за ее спиной — сыновья, которых родила-то Фрося, но которых Прасковья выходила. Сыновья были одни, без жен, и тоже, как и отец, хорошо одетые и важные по такому делу. Со значками с разными, чтобы все знали, что они — передовики, в общим, чин по чину, как и положено быть передовикам.

Прасковья стояла на крыльце, и лицо ее — крупное, изрезанное морщинами, — светилось.

Она была довольна, что сыграют свадьбу по-старинному. Она сознавала, что сыграть свадьбу по обычаям стариков — это все равно что воскресить дедов и прадедов с их взглядами на жизнь, на быт.

По старому обычаю, молодых на пороге дома встречают отец и мать с иконой, обложенной самотканым рушником. Молодые кланяются, целуют божью матерь. Этим молодые как бы дают клятву всем жить в мире и согласии, хранить в душе святость. Бывало, пока молодые идут в избу, перед ними разыгрывают сцены из крестьянского быта. Дорогу в сенцах, до самой избяной двери, устилали овечьими шкурами, чтоб муж и жена шли по шкурам и думали, что в этой избе живет хозяин, и жизнь надо прожить так же, как он велит, чтоб живность не переводилась. На пороге избы их осыпали янтарным зерном, чтоб они растили хлеб в избытке, как растит его хозяин.

Прасковья хоть и решила сыграть свадьбу по-старинному, но хорошо понимала, как смешна была бы теперь, если б стояла на крыльце с богородицей в руках. Небось в наше время в бога никто всерьез не верует, а молодежь — и вовсе. Она и хлеб-соль на рушник не положила: небось все знают, что молодожены жить в избе не собираются, и нечего их потчевать хлебом да солью. Только других обманывать. И шкур бараньих им под ноги постилать нечего, и овсом да рожью осыпать их не надо. Потому как они ничего растить не намерены: ни скотины, ни ржи, той самой. А жениху — тому вообще ничего не надо. Если б ему на дороге в дом положили б коробку скоростей либо еще какую-нибудь железку, то он, может, остановился бы. «Коробка скоростей?! — удивился бы он. — Вот это да! Мать, где это ты достала? Дай я тебя расцелую».

И расцеловал бы.

А так — перед тем как ехать в загс — приложился для виду.

На крыльцо вели лишь три ступеньки. Но, поднимаясь на эти ступеньки, Леша должен был увидеть, что его встречают все — родители и братья, и он должен будет осознать себя. Пока Леша будет подниматься на крыльцо, он увидит Игната и Прасковью и, пока будет целовать родителей, взглянет на братьев. А взглянув на них, он должен будет подумать, что это мать их воспитала. И вот они стоят, как на подбор, один другого лучше.