Чтение онлайн

Мне стало просторней мыслиться. Наверняка, уровень жидкости в голове упал ещё ненамного, расширив территорию того самого «острова». И, как следствие, чувствительный участок голени стал более широким: увеличилась площадь контакта с миром. Это всё фуросемид, мочегонное! Это он выводит лишнюю жидкость из моей головы.

Неужели я в больнице? Меня напичкали медикаментами… Кто-то меня спас…

То «окошко» на ноге, через которое я воспринимаю окружающее, сейчас достигло максимальных размеров. Оно раскрыто шире, чем когда-либо, и уже есть возможность отчетливо описать картину вокруг себя. Сейчас Сахиль сидит на краю кровати, у изголовья, и читает отрывки из моего дневника. Наверняка, пытается узнать, почему я решилась на это. Он ищет причины на последних страницах. Хотя тайна кроется в самом начале. Сейчас он читает запись, сделанную мной примерно семь месяцев тому назад…

***

Выдержка из дневника.

На днях была в Арыси, в городе, в котором родилась. Нужно было проникнуть в архив.

Когда приехала, быстро нашла нужное пересечение улиц. Где-то там должно было быть хранилище документов… Но я не могла его найти. Зато передо мной оказался детский дом… Зашла в его пределы… Подумала, может, здесь мне кто-нибудь подскажет, где этот архив… Тоненькая дорожка соединяла ветхие деревянные ворота и двухэтажное здание детдома. Тропинка привела меня к детям, что тихо играли во дворе. Спросила, где их воспитатели. Меня вызвался проводить самый маленький из них… Этот мальчик отличался от остальных ребят… Его глаза – два маленьких карих уголька – прожигали мою одежду, словно две лупы, фокусируя на мне лучи своего интереса…

– Здравствуйте. Вы не подскажете, где здесь находится городской архив? Он должен быть где-то рядом, – спросила я женщину-воспитателя, стоявшую ко мне спиной и чинившую деревянную книжную полку. Ей помогал другой воспитанник.

– Ну да, конечно. Это же наши соседи. Костя вас проводит, – воспитательница явила свой лик – это была женщина лет сорока. Затем она обратилась к малышу, что привёл меня: – Костя, проводи молодого человека к архиву.

– Большое спасибо, – ответила я и спешно вышла из здания, успевая при этом максимально разглядеть, пронюхать – ощутить одним словом – всё пространство этого помещения.

Я и этот с виду 8-летний мальчик пошли к воротам по той же узенькой дорожке, по которой я пришла сюда. Воспитанник шёл к выходу, взяв меня за руку. Он улыбался, взглядом утопая в мечтах из недалёкого будущего.

– Вот он, архив, – сказал мне Костя, указав на ветхое одноэтажное здание, находившееся прямо у ворот детдома.

– Теперь понятно, почему я его не заметил. И не подумал бы, что этот сарайчик – архив, – удивлялась я.

– Это место вообще никто не замечает.

– А сколько тебе лет? – спросила я у Кости, чтобы завязать с ним диалог, в конце которого намеревалась отблагодарить малыша, моего путеводителя. И на удивление услышала ответ:

– Мне 13, скоро будет 14.

– Те… бе тринадцать?!

– Просто не выгляжу на свой возраст… не развиваюсь, как все остальные мои сверстники… из-за больного сердца. Меня мама бросила из-за него. Не нужен ей был такой бракованный человечек. Родила, наверное, себе другого. У него нет сломанных органов. Таких, как я, частенько сдают сюда… Это же пункт… пункт при… ёма ненужной стеклотары.

– Но и стеклотара рано или поздно вновь наполняется содержимым… – мне очень хотелось обнадежить мальчика. Но он, к своему сожалению, слишком пессимистично воспринимал свою ситуацию:

– Я – битая стеклотара: сколько меня ни наполняй, всё равно останусь пустой. Я уже свыкся с этой мыслью…

Мы впали в молчание. Я просто не могла резко оборвать банальным прощанием что-то такое нежное и такое атласное, исходившее от мальчика. В один момент я почувствовала невидимую линию, на которой было записано откровение детской души. Вырвавшись из глубин его сердца на долгожданную свободу, эта незримая лента заплелась вокруг нас двоих, связала по рукам и ногам…

Это линия ЭКГ… Закрыв глаза, я чувствовала ладонями бугристость этой непрерывной полосы, по которой можно было прочесть то, что давно хотело рассказать детское сердце моего путеводителя. В тот момент откровение, будучи доселе упакованным в тесном пространстве, распушилось, наконец, словно серпантин. Оно волновалось, то вздымаясь, то резко опускаясь, вырисовывая линию, языком которой говорило сердце.

Невидимая электрокардиограмма, освободив из своего заточения наши тела, закружила вокруг нас, медленно поднимаясь в небо, устремляясь в одну точку, вырисовывая конус. Я и Костя, находившиеся в его основании, почти одновременно устремили наши взгляды ввысь, к вершине этой фигуры, накрывшей нас сверху, словно прозрачный колпак. Мы, щуря наши глаза, будто видели эту тоненькую невидимую для человеческих очей полосочку… Проходившим мимо могло бы показаться, что мы просто смотрим в небо… но целенаправленно, в одну и ту же точку, зависшую над нами в 3–4 метрах.

Сначала линия ЭКГ выражала фибрилляцию – беспорядочное и хаотичное сокращение сердца. Постепенно оно успокаивалось и, отдышавшись на свободе, заговорило медленным размеренным тоном, преобразуясь в Костин голос:

– Мне было всегда интересно, какие сердца у других людей… Со временем начал их различать… Представьте: я вижу сердце каждого человека. До недавнего времени… совсем недавнего… мне не приходилось завидовать кому-нибудь из числа «здоровых» людей… Ведь не у всех из них оно работает полноценно.

– А ты видишь меня?.. То есть моё сердце? – неожиданно для меня спросил мой четырёхкамерный орган.

– Конечно, его невозможно не увидеть. Ваше сердце функционирует полноценно, – Костя задумался и тихим тоном произнёс: – Поэтому я сразу вызвался помочь вам… Как бы мне хотелось иметь такое же, как у вас… Почему Бог не дал мне такое? – Костя прищурился, потом внезапно широко раскрыл глаза, словно ощутил нечто неожиданно приятное. Это ощущение пришло к нему как озарение. – Каждый день в 17:17 ко мне прилетают мои друзья. Они невидимые, но очень, очень добрые… Именно в это время я начинаю чувствовать их вокруг себя. Они прилетают ко мне прямо на эту скамейку, – Костя медленно присел на старую скамью, что была у ворот детдома. Я невольно взглянула на дисплей мобильного телефона – электронное табло отобразило время 17:17. Меня покачнуло. Костя же продолжил:

– Именно это время я чувствую безошибочно, мне не нужны часы, чтобы понять, что сейчас 17:17. В это самое время друзья стучат в моё дряхлеющее сердце… Вчера они предупреждали меня, что сегодня придут в человеческом обличии… Я ещё им не поверил тогда… Каждый день, когда ещё яркое Солнце склоняется ближе к западу, сижу на этой вот скамейке и прошу их о здоровом сердце. Это ведь такой дар! Потом мы прогуливаемся вглубь нашего двора и сидим там на лавочке, что под самым большим кленовым деревом. Они улетают в 17:34… побыв со мной 17 минут… И так каждый день, – Костя ярко жестикулировал своими коротенькими ручками. Каждый раз при особо эмоциональном потоке слов он вздымал свои крохотные максимально растопыренные пальцы вверх.

Мне очень захотелось помочь… Но чем? В кармане были кое-какие деньги. Я бы отдала ему все, оставив себе лишь на обратный путь. Мне было, правда, не жалко: руки даже потянулись в карман. Но взгляд Кости меня остановил… в нём было нечто такое, что меня останавливало. Костя смотрел сквозь мою одежду и с каким-то довольством разглядывал меня настоящую, спрятанную между позвоночником и грудиной. В отражении его карего взгляда виднелась вся правда обо мне. Стало очевидным, что мальчик всё знает. Взглядом он просил меня о чём-то важном. Вдруг в воздухе послышался хруст – так прозвучал момент нашего с ним «до свидания». Мы одинаково поняли сигнал. Костя, улыбаясь, повернулся в сторону детского дома и начал удаляться от меня. Я вслед горячо поблагодарила мальчика…