Чтение онлайн

Самое удивительное, что официальная точка зрения на катастрофу в Тегеране была установлена в России задолго до того, как были получены сколько-нибудь подробные о ней сведения. В отношении министра иностранных дел К.В. Нессельроде от 16 марта 1829 г. к командующему Кавказским корпусом Паскевичу указывалось: "Ужасное происшествие в Тегеране поразило нас до высочайшей степени. Отношение вашего Сиятельства ко мне по сему предмету Государь Император позволил читать с чувством живейшего прискорбия о бедственной участи стать внезапно постигшей Министра нашего в Персии и всю почти его свиту — сделавшихся жертвою неистовства тамошней черни. Достоинству России нанесен удар сильный, он должен быть торжественно изглажен и слиться с явным признанием верховной Персидской власти в совершенной ей невиновности по означенному случаю.

При сем горестном событии Его Величеству отрадна была бы уверенность, что шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведение свое с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской, а с другой стороны, известному фанатизму и необузданности сей самой черни, которая одна вынудила шаха и в 1826 г. начать с нами войну".

В записке Нессельроде к А.Х. Бенкендорфу от 23 марта также утверждалось: "Несмотря на несколько лет, проведенных в Тавризе, и беспрестанные столкновения с персами, он плохо узнал и плохо оценил народ, с которым имел дело". Эти же обвинения содержались и в письме Николая I к брату Константину в те же дни. Так родился и потом широко распространялся миф о непрофессионализме Грибоедова, ведь сомневаться в официальной трактовке событий впоследствии никому не дозволялось. За свою преданность и героизм Грибоедов получил в итоге черную неблагодарность и прямую клевету от представителей верховной власти, которые в России, к сожалению, слишком часто думают о своих "шкурных" интересах, боясь заслуженных обвинений, а лишь потом о благе Отечества.

Наконец-то в середине марта 1828 г. Нессельроде созрел до того, что предлагал ему Грибоедов, — разрешить Паскевичу по собственному усмотрению решить вопрос о вступлении Аббас-Мирзы в войну против Турции. Однако Паскевич сам не мог уже открыть "второй антитурецкий фронт". В своих записях он так ответил на собственный же вопрос о персиянах: "Нельзя ли ввести их в войну с турками, но Грибоедова нету, кто теперь может их заставить. Какие выгоды им предложить".

Паскевич, пожалуй, единственный из высокопоставленных деятелей того времени встал на защиту памяти Грибоедова. 28 февраля 1829 г. он получил от Дж. Макдональда письмо с разъяснением непричастности английской миссии к случившемуся инциденту и утверждением, что шах ни в коей мере не был виновен в возмущении, ведь даже шахская гвардия якобы тяжело пострадала от черни. Паскевич больше всего засомневался в отсутствии в трагических событиях английского следа: во всяком случае, писал он Нессельроде, "если персидские министры знали о готовившемся возмущении, то, несомненно, это было известно и английскому посольству, у которого весь Тегеран на откупу".

Паскевич был действительно взбешен и потрясен, он требовал расплаты виновных и ждал приезда Мальцова, желая заставить его пожалеть о спасенной им с помощью трусости жизни. Нессельроде просил Паскевича вести себя сдержанно, "беречь англичан и не давать веры слухам, которые распространяются про них". Паскевич же требовал прислать в Астрахань 10 тысяч солдат в подкрепление его армии для того, что надавить на Персию, и настаивал на вступлении ее в войну против Турции. И именно его резкое письмо-угроза Аббас-Мирзе, привезенное в Тавриз адъютантом князя Кудашевым, подействовало в итоге на Фетх-Али-шаха, который наказал, хотя и очень мягко, виновных в разгроме.

Процитируем это яркое письмо, чтобы почувствовать, что и после гибели Грибоедова его ум и энергия еще проявляли себя в поступках близких к нему государственных деятелей: "Не употребляйте во зло терпение Российского Императора, великодушие Его неистощимо, но в нынешних обстоятельствах нарушение прав так велико, что должны ожидать больших бедствий для Персии, если скорым и гласным удовлетворением не остановите Его справедливого негодования. Одно слово моего государя — и я в Азербайджане за Кафланку, и, может статься, не пройдет и года, и династия Каджаров уничтожится. Не полагайтесь на обещания англичан и уверения турок… С Турцией Россия не может делать все, чего желает, ибо держава сия нужна и необходима для поддержания равновесия политической системы Европы. Персия нужна только для выгод Ост-Индской купеческой компании, и Европе равнодушно, кто управляет сим краем. Все ваше политическое существование в руках наших, вся надежда ваша в России, она одна может вас свергнуть, она одна может вас поддержать". В другом послании Паскевич требовал вступления Персии в войну против Турции. За эти письма Аббас-Мирзе он получил "высочайшее неодобрение" и "решительное несогласие" императора.

Памятник А С. Грибоедову на территории посольства России в Тегеране был создан в 1900 г. скульптором В А. Беклемишевым

В конце марта 1829 г. в Петербурге было решено отправить в Тавриз в качестве русского посланника генерал-майора князя Долгорукова. В Инструкции для него вновь указывалось, что "бедственная смерть нашего министра в Тегеране причинила вредную обстановку в приязненных сношениях наших с сею Державою, между тем как ныне дружба ея особенно нужна для нас по военным обстоятельствам с Оттоманской Портою… Однако, ко всему кажется истинным, что Персидское правительство не только не виновно в злодеянии, но готово доставить нам желаемое удовлетворение и далеко от самой мысли о разрыве". Как видим, оценки остались теми же, но с важными уточнениями, что в будущем новый посланник, соблюдая главные статьи Туркманчайского трактата, должен избегать излишней настойчивости при исполнении "предметов второстепенной важности", чтобы не оскорблять обычаи и "народную веру". Таких послаблений Грибоедову всего лишь полгода назад не делалось…

В России, кроме Паскевича, нашлись и многие другие люди, которые не поверили в официальную версию событий и встали на защиту светлой памяти о министре-поэте. К примеру, 7 апреля 1829 г. Вяземский писал И.И. Дмитриеву: "Я был сильно поражен ужасным жребием несчастного Грибоедова. Давно ли видел я его в Петербурге блестящим счастливцем, на возвышении государственных удач; давно ли завидовал ему, что он едет посланником в Персию, в край моего воображения, который всегда имел приманку чудесности восточных сказок, обещал ему навестить его в Тегеране и еще на днях, до получения рокового известия, говорил жене, что, не будь войны на Востоке, я нынешним летом съездил бы к нему. Как судьба играет нами, и как люто иногда! Я так себе живо представляю пылкого Грибоедова, защищающегося от исступленных убийц, изнемогающего под их ударами. И тут есть что-то похожее на сказочный бред, ужасный и тяготительный".

В ответном письме от 1 мая Дмитриев писал: "Участь Грибоедова действительно может поразить каждого, кто мыслит и чувствует. Как он восхищался ясностью персидского неба, роскошью персидской поэзии! и вот какое нашел там гостеприимство! и какое даже в земляках своих оставил впечатление. Может быть, два, три почтут память его искренним вздохом, а десяток скажет, что ему горе не от ума, а от умничанья".

А вот мнение К.К Боде: "Разбирая роковое событие… мы приходим к заключению, что заслуги Грибоедова перед лицом всей России истинно велики и достойны всякого уважения: жаль только, что они не были достаточно признаны его современниками. Пусть же беспристрастное, но вместе с тем признательное потомство оценит их как следует".

Приведем также мнение о Грибоедове как о дипломатическом деятеле его сослуживца, а впоследствии наместника Кавказа Н.Н. Муравьева-Карского, которого нельзя заподозрить в пристрастном отношении к поэту, ведь на страницах своих записок он очень часто и резко осуждал последнего: "Не заблуждаясь на счет выхваленных многими добродетелей и правил Грибоедова, коих я никогда не находил удовлетворительными, я отдавал всегда полную справедливость его способностям и остаюсь уверенным, что Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте, что он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию, и не найдется, может быть, в России человека столь способного к занятию его места. Он был настойчив, знал обхождение, которое нужно было иметь с персиянами, дабы достичь своей цели, должен был вести себя и настойчиво относительно к англичанам, дабы обращать в нашу пользу персиян при доверенности, которую англичане имели в правлении персидском. Он был безкорыстен и умел порабощать умы если не одними дарованиями и преимуществами своего ума, то твердостью. Поездка его в Тегеран для свидания с шахом вела его на ратоборство со всем царством персидским. Если б он возвратился благополучно в Тавриз, то влияние наше в Персии надолго бы утвердилось; но в сем ратоборстве он погиб, и то перед въездом своим одержав совершенную победу. И никто не признал ни заслуг его, ни преданности своим обязанностям, ни полного и глубокого знания своего дела!"

А что же А. Блок, который в 1907 г. высказал столь критические суждения о Грибоедове? Ему предстояло во многом изменить свое отношение к поэту в канун 1917 г., когда Грибоедов стал для него особенно близким и даже "дороже Пушкина". Блок сблизил тогда образ "персидского странника", автора "непревзойденного, единственного в мировой литературе" произведения, с образом лермонтовского Демона:

Блок нашел разгадку "случайности" знаменитой комедии в следующих словах, имеющих прямое отношение к удивительной судьбе Грибоедова: "Величайшие наши достижения незакономерны, случайны, как будто бы украдены у времени и пространства ценою бесконечных личных трагедий, надрывов и отчаяний наших величайших творцов". Он справедливо писал, что "русские гениальные писатели все шли путями трагическими и страшными; они урывали у вечности мгновения для того, чтобы после упасть во мрак и томиться в этом мраке до нового озарения", а их "трагические прозрения" "конем не объехать", к ним "будущим русским поколениям" придется возвращаться вновь и вновь. Эти слова близки к оценке Н.В. Гоголя, утверждавшего, что "три первостепенных поэта: Пушкин, Грибоедов. Лермонтов, один за другим, в виду всех, были похищены насильственной смертью в течение одного десятилетия, в поре самого цветущего мужества, в полном развитии сил своих — и никого это не поразило. Даже не содрогнулось ветреное племя". Гоголь объяснял причины гибели Грибоедова тем, что он оказался в положении, "где нет места для поэта", фактически вновь признав силу внешних обстоятельств в судьбах великих мастеров слова.