Чтение онлайн

Лиля испытующе посмотрела на меня. Я стойко выдержал ее взгляд.

— Но у нас нет подарка, — сказала она неуверенно.

— Ерунда! Сейчас что-нибудь купим! — воскликнул я, мысленно подсчитывая, сколько у меня денег.

В «Гастрономе» я взял две коробки пастилы и бутылку шампанского. «В крайнем случае, если ничего не выйдет, уничтожим все с Кобзиковым», — подумал я, входя вместе с Лилей в вестибюль.

Здесь по-прежнему было много народу. Расталкивая толпу, я храбро двинулся на стражей с повязками. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, явно скучая.

— Здорово, ребята, — сказал я. — Мы не опоздали?

— Опоздали, — пробурчал один из дружинников, подозрительно косясь на мой сверток. Другой тоже посмотрел на бумажный пакет.

— Кирпичи? — равнодушно спросил он.

— Ну да, — сказал я, выставляя серебристое горлышко. — К такому кирпичу приложишься — и хорош будешь. Ну, как там Николай? Держится еще на ногах? Или Маша пригубить не дала?

Стражи заулыбались:

— Извините, товарищи… пожалуйста, проходите. Приходится принимать меры. Лезут тут всякие. Только что одного мудреца раскололи. Кирпичи за вернул в бумагу — вроде с подарком…

В зале было душно и пьяняще тепло. Нестройно гудели, шаркали подошвами, шипела радиола, звякали тарелки. Лиля подошла к зеркалу. Я остановился рядом, искоса разглядывая ее. В зеркале отражалась совсем юная черноволосая девочка со строгими глазами. Бледное лицо, обрамленное короной волос, худые руки. Платье из красной шерсти сидело свободно — очевидно, его шили «на вырост». Сильно декольтированное и короткое, оно открывало почти до колен стройные, слегка худые ноги и почти всю спину, покрытую «гусиной кожей». Две толстые косы сбегали по маленькой груди почти до пояса.

— Вы, наверно, будете стесняться моих кос, — сказала Лиля, когда мы встретились в зеркале глазами, — они ведь не модны.

— Что вы! — запротестовал я. — В косах есть своеобразная прелесть. Что-то от пушкинской Люд милы.

— Спасибо за комплимент. Мне все говорят, что я не современна.

— Вы не так меня поняли. Наоборот…

— Вы имеете в виду платье? Так оно — моей сестры.

— Пойдемте танцевать? С вами в обычной обстановке разговаривать трудно.

— Я не танцую.

— Почему? — удивился я.

— Потому что считаю пошлым. От танцев дав но осталось одно название. Сейчас танцуют только потому, что можно на глазах у всех обниматься. А мне это совсем не нужно.

— Тогда пойдемте за стол.

— Я не пью.

— И не едите?

— Иногда.

Мы неловко стояли посреди зала.

— Эй, парочка! Как там вас? Идите сюда! — за кричали из-за стола.

Некто в черном костюме с галстуком-бабочкой подскочил к нам и с пьяной любезностью стал усаживать за стол. Я пошел поздравить жениха. Он сидел во главе стола, красный, довольный, и боролся со своим чубом при помощи железной расчески. Он боролся яростно, ожесточенно, но безуспешно: едва расческа сходила с головы, как чуб моментально рассыпался и лез в глаза,

— Сколько лет, сколько зим, дружище! — сказал я, ставя возле жениха бутылку шампанского и де лая растроганное лицо.

— Ему хватит уже! — запротестовала кругленькая, как колобок, невеста. — Мама, его опять хотят напоить!

Жених поднял с глаз чуб и неожиданно закричал:

— Сашка!!! Ты???

— Ну да!

— Друг! Какими судьбами? Давай бокалы сюда! Мы выпили при явном недовольстве родственников невесты.

— Ну, ты как тут, женился, значит?

— Да вроде. А ты?

— Нет еще.

— Женись, брат. Интересно погулять на свадьбе, на собственной. Эй, давай станцуем русскую? Рус скую! Помнишь, как когда-то?.. Мишка, тащи баян!

Чуб опять упал на глаза жениху, и он зло затряс головой.

Я воспользовался этим и потихоньку ретировался на свое место. Лиля ковыряла вилкой в винегрете.

— Он тоже летчик?

— Нет, повар.

Как странно — один чуть ли не достает рукой звезды, а другой готовит пересоленные винегреты.

— А может, это жена готовила?

Вы сейчас, наверно, скажете, что все профессии нужны людям. Я с этим согласна. Но все-таки есть профессии сильных. Вот, например, ваша. Зачем кривить душой, скажу прямо: я горда, что случай свел меня с вами.

Она сказала это так искренне что мне вдруг стало страшно за свое будущее. А что, если все раскроется?

— Да… конечно. Но знаете, вы слишком много требуете от людей. Не всем же быть- смелыми и от важными. В основном человечество мягкотела, добро, любит покушать и повеселиться.

Лиля живо повернулась ко мне:

— Вот-вот. Если бы вы знали, как я презираю ваше «человечество»! Этого пресловутого «среднего гражданина», который пьет вино, ест борщи, приволакивается за женой соседа, а в оставшееся время «возводит светлое здание будущего». Ну, какой это герой? Герой — это кто делает что-то необычное, весь отдается своему делу. Но и герой — чепуха. Он герой потому, что все вокруг овцы. Знаете, есть такая пословица: «Молодец — среди овец, а против молодца — сам овца». Если уж жить на земле, то лишь гением.

— Ого! — сказал я, — Сколько честолюбия! По чему же вы живете? Или, может быть, вы гений?

— А почему вы смеетесь? Вы же ничего не знаете обо мне. Вдруг я сделала открытие, о котором человечество и думать никогда не думало?

— Какое же это открытие? — заинтересовался я.

— Пока тайна.

— Ну, пожалуйста, скажите. Я никому ни слова. Лиля заколебалась:

— Поклянитесь.

— Клянусь.

— Нет, не так. Смотрите мне в глаза и повторяй те: «Клянусь, если я скажу лишь слово…»

Я повернулся и уставился в ее черные глаза, которые вдруг стали серьезными и страшно глубокими.

— Клянусь, если я скажу хоть слово…

— …пусть тогда мой самолет разобьется, а тело мое не опознает даже мать.

Я покорно повторил за ней клятву. Мой самолет никогда не разобьется.

— Ну вот. Вы первый человек, который это узнает. Мы живем на электроне.

— Где? — поразился я.

— На электроне. А солнце — проток.

Я невольно рассмеялся. Лиля спокойно взяла яблоко и откусила его.