Чтение онлайн

остро и давал себе клятву выполнить последний совет друга: не позже

конца года выбраться в Петербург вторично.

Послав в начале осени с оказией предварительное извещение о своем

приезде Гавриле Романовичу Державину, улыбчивому благоприятелю по

давним встречам в Казани, - Державин сейчас находился в зените своей

славы как поэт и доверенное лицо царицы по приему прошений на

высочайшее имя, - Шелихов, ни с кем, кроме Натальи Алексеевны и

Резанова, не советуясь, при первых же ноябрьских морозах собрался в

Петербург.

– Кученька, поедешь со мной в столицу? - спросил Григорий

Иванович своего верного друга, имея намерение показать государыне

нового ее верноподданного красной породы, не только невиданной в

Петербурге, но еще такого, который сможет, в доказательство

достигнутых мореходом успехов по просвещению дикого края,

приветствовать самодержицу на русском языке.

– Куда позовешь, туда и пойду, - просто ответил Куч и даже как

будто осклабился, уловив благодарный взгляд Натальи Алексеевны.

По пути в Петербург Шелихов решил завернуть в Илимск и доставить

Александру Николаевичу кошеву с мукой, сахаром и свечами. "При лучине,

чай, бедный сидит и ощупью пишет", - подумал Григорий Иванович, давая

приказание затюковать три пуда свечей.

В Илимск Шелихов прибыл с рождественской пургой, за которой едва

разглядел засыпанные снегом избы городка. Нежданный гость удивил и

обрадовал Радищева. Радищев сразу же усадил Григория Ивановича и Куча

за схлопотанный самовар. Без устали проговорили целые сутки. Говорил,

собственно, Александр Николаевич, как будто вознаграждая себя за

долгие дни молчания и отсутствия понимающего человеческую речь

собеседника.

"Так пророки глаголали", - думал Шелихов, стараясь не упустить

нить идей и мыслей заживо погребенного в снегах Сибири человека.

– Когда рабы разобьют железом наши головы и кровию нашей обагрят

нивы свои - что в том потеряет государство? Из среды их объявятся

великие мужи для заступления избитого племени; но будут они других о

себе мыслей и права угнетения лишены. Не мечта сие... Я зрю сквозь

целое столетие! - гремел Радищев, и Шелихов слушал его, содрогаясь и

от новизны слов, и от страха, не быть бы подслушанным невидимым

ябедником приказным. "Не сносить и мне головы за то, что слушаю", -

отчетливо сознавал Шелихов, но удобного предлога прекратить разговор

не находил.

Куч сидел рядом, олицетворяя равнодушное бесстрастие.

Уловив в глазах Шелихова беспокойство, Радищев на полуслове

оборвал разговор, отпустил гостей спать, а сам уселся за письмо к

графу Воронцову, своему единственному адресату в оставленном позади

мире. В снежном безмолвии и полугодовом сумраке Илимска Александр

Николаевич утратил потребность в регулярном сне: вставал к

деятельности, когда увезенный в ссылку небольшой брегет показывал

полночь, а отдыхать ложился в середине дня.

Шелихов по совету Радищева должен был добиться свидания с

Воронцовым и ему, только ему в руки, отдать письмо. Александр

Николаевич прекрасно понимал, что не встретил в мореходе активного

последователя и надежного борца за свои идеи свободы и человечности в

людских отношениях, но тепло и сочувственно отозвался о нем в письме,

писал, обдумывая каждую фразу, но коротко - Шелихов должен был с

рассветом, через несколько часов, выехать в далекий путь на Петербург.

Расставание, - великий революционер и отважный мореход никогда

более не встретились в жизни, - было омрачено щепетильностью Радищева

в денежных делах.

– Сколько стоят жизненные радости, которые вы мне доставили,

Григорий Иванович?

– Пустое! Мука - пятьдесят, сахар и леденцы - сорок, свечи -

десять рублей. Я и впредь могу по дешевой цене этого добра хоть целый

обоз к вам пригнать...

– Отменно признателен, но вот вам деньги за первый фрахт, -

отсчитал Александр Николаевич пачку мелких ассигнаций.

– Что вы, что вы, вовек жизни не возьму! Я в презент доставил, не

на продажу...

В споре о деньгах оба дошли до раздражения. Глаза Куча впервые

выразили удивление, глядя на них.

Неловкая сцена кончилась тем, что Шелихов, не взяв денег, выбежал

из дома и, вскочив в поджидавший его крытый возок, гаркнул с

неподдельной обидой в голосе:

– Дворянская гордость!.. Гони, Никишка!..

Куч едва успел догнать возок и вспрыгнул на мешки с пельменями,

притороченные на запятках. Только выехав из Илимска на Красноярский

тракт, Шелихов вспомнил о Куче, остановил возок и забрал индейца к

себе.

Глава вторая

1

На исходе хмурого февральского дня 1792 года через шлагбаум

Московской заставы въехал в столичный город Санкт-Петербург

необыкновенный зимний возок на полозьях. Возок был тщательно обит

заиндевевшими волчьими шкурами мехом наружу.

В окнах редких домиков столичной окраины уже зажигались скупые

огни вечерней лучины. У одной из полосатых будок, расставленных в

черте города на каждую версту московского тракта, возок остановился.

От будки отходило в стороны несколько наезженных дорог. Из

приоткрывшейся заснеженной дверцы послышался раскатистый, громовой

голос:

– Эй, служба! Будошник! Как проехать мне к дому

превосходительства штат-секретаря Гаврилы Романовича господина

Державина?

– Кого надобно? - подойдя к дверце возка, просипела "служба"

навсегда застуженным голосом.

– Гаврилу Романовича господина Державина, славного пиита