Чтение онлайн

Апрель — май. «Для отчетного периода характерно свертывание промышленности в значительной части губерний... Основной причиной... является финансовый кризис, обусловленный отсутствием сбыта продукции производства — следствие того тяжелого положения, какое в последнее время переживает деревня... Рост материальной необеспеченности рабочих вызывает увеличение числа забастовок... Материальное положение крестьянства (кроме кулаков) в настоящее время достаточно печально. Беднота устремляется в город, увеличивая кадры безработных». (Их число возросло за год почти вдвое — с 316, 7 тысячи человек до 709, 2 тысяч. )

Июнь. «Промышленность продолжает переживать кризис». Сельское хозяйство «будет нуждаться в государственной помощи уже для посева озимых и частично — в продовольствии».

Июль — сентябрь. «Среди рабочих рост недовольства обусловлен, главным образом, задержкой выплаты зарплаты и низкими ставками. Настроение крестьянства понизилось по сравнению с прошлыми месяцами ввиду создавшегося вследствие неурожая и стихийных бедствий тяжелого экономического положения, а местами и частичного голода»338.

Нет, далеко не случайно Зиновьев говорил на партсъезде: Германии «ничего не осталось, как искать сближения с первой рабочей страной». Искать уже сейчас, не дожидаясь победы там пролетарской революции. Но все же лучше — как результат ее. А надежда, и, как казалось, основательная, именно на такое развитие событий у Зиновьева имелась.

1.

Пятый год в Москве — и в ИККИ, и в ЦК РКП — ожидали победы революции в Германии. Разумеется, пролетарской, под знаменами Коминтерна. Которая позволила бы, наконец, провозгласить Германию советской социалистической республикой. Такой же, как Россия. И привела бы к объединению в рамках СССР, к созданию несокрушимого союза, разрешившего бы давно назревшие проблемы обеих стран. И внешнеполитические, и внутриполитические.

Ожидали, разочаровываясь и снова обретая надежду, в январе — марте 1919 года, в марте 1921-го, марте 1922-го. Ожидали упорно, поскольку положение в Германии ухудшалось с каждым месяцем, с каждым днем, ведь там свирепствовал страшный кризис. Инфляция: в первых числах января 1923 года доллар стоил 7 тысяч марок, 20 октября — девять миллиардов, 24 октября — 47 миллиардов. Продолжался рост числа безработных, уже перевалившего за миллион.

Усиливался сепаратизм, угрожая целостности страны. В Рейнской области и в Пфальце готовились в скором времени провозгласить независимость этих земель. Баварские националисты, опираясь на сочувствие все еще весьма популярного генерала Людендорфа, героя минувшей войны, на поддержку нацистской партии Гитлера, штурмовиков Рема, призывали к разрыву всех отношений с Берлином, реставрации монархии Виттельсбахов и восстановлению былой суверенности Баварии. Возможно, объединившейся бы с Австрией.

Но главное, что обнадеживало советское руководство, что вселяло в них уверенность в неизбежность германской революции и непременном ее успехе, так это наличие мощного, давно и хорошо организованного пролетариата. Далеко не случайно практически победившего на последних, 1920 года, выборах в рейхстаг. Получившего в совокупности 41, 6% всех голосов: 21, 6% — социал-демократы, 18 % — независимые социал-демократы, 2 % — коммунисты, что дало ему 190 мест из 459. Имелась в Германии и структура, напоминавшая российские советы — фабрично-заводские комитеты, объединенные в ноябре 1922 года Центральным комитетом. Кроме того, летом 1923 года КПГ начала формировать «пролетарские

сотни», отчасти напоминавшие российскую Красную гвардию 1917 года — ударную силу для взятия власти.

Единственного же врага, и врага очень серьезного, на пути к победе немецкие коммунисты почему-то видели не в правительстве, располагавшем сильной армией и полицией, а... в нацистах, которых называли по аналогии со схожим движением в Италии фашистами.

Такая обстановка и позволила ИККИ в начале мая указать, что в условиях экономической разрухи, инфляции, обострения недовольства широких масс своим положением следует развернуть движение за свержение буржуазного правительства В. Куно, за создание правительства рабочего, на основе единого фронта. 17 мая ЦК КПГ, возглавляемый Г. Брандлером, присоединился к решению ИККИ, а два месяца спустя, 11 июля, подготовил и на следующий день опубликовал в своей газете «Роте фане» воззвание «К партии». Заявил в нем о необходимости считаться с вполне реальной возможностью гражданской войны. Поначалу — между коммунистами и нацистами, которая логически перерастет в классовую. Подтолкнет долгожданную пролетарскую революцию. И даже назвали дату начала вооруженной борьбы — 29 июля, антифашистский день. Почему и потребовали от ИККИ и РКП помощи для подготовки «решающего выступления».

Находившийся в те дни в Берлине секретарь ИККИ К. Радек отнесся к намерениям КПГ резко отрицательно, посчитав их более чем преждевременными. 19 июля написал Брандлеру: «Мы плохо вооружены, мы даже просто не вооружены. Фашисты вооружены в десять раз лучше и располагают хорошими ударными отрядами. Если они захотят, мы получим 29-го окровавленные головы. Если правительство запретит демонстрацию 29-го, а мы, тем не менее, попытаемся провести ее, мы окажемся между двух огней»339.

Так считал Радек, но не Зиновьев, находившийся в полуторамесячном отпуске с 10 июля. Казалось бы, горький опыт должен был отучить его принимать желаемое за действительность. Но нет, он снова поверил руководителям КПГ Г. Брандлеру и А. Тальгеймеру. Писал им 27 июля: «Мы не согласны с Карлом Радеком. Воззвание ЦК против фашистов от 12. 7 кажется нам абсолютно верным. Больше того, это первоклассный политический документ. Разумеется, преждевременная решающая битва опасна. Но еще опаснее был бы тот маразм, к которому пришло дело в Болгарии (Зиновьев имел в виду политику невмешательства болгарских коммунистов в ходе государственного переворота 9 июня 1923 года, приведшего к свержению законного правительства Стамболийского и установлению реакционной диктатуры Цанева — Ю. Ж. )... Немецкой Болгарии Коминтерн не сможет вынести. Это означало бы политическую смерть для КПГ и Коминтерна, по крайней мере, на несколько лет...

Положение действительно очень сложное. Но впервые КПГ говорит действительно боевым языком, и это — огромный шаг вперед... К решающим событиям дело, по-видимому, не пойдет очень быстро. Только за верную позицию борется теперь партия»340.

А 31 июля Зиновьеву пришлось отвечать Сталину на его письмо от 27 июля. То, в котором генсек соглашался с мнением Радека: «Сегодня узнал, что германские товарищи отменили свое старое решение о демонстрации, ограничившись устройством закрытых митингов. Думаю, что это правильное решение»341.

«Что до немецких дел, — отвечал Зиновьев, — то расхождение, кажется, не из-за того, что мы не понимаем опасности немедленного боя. Этой опасности не было». И все же пытается доказать свою правоту. «Кризис в Германии, — отмечал Григорий Евсеевич, — назревает очень быстро. Начинается новая глава германской революции. Перед нами это скоро поставит грандиозные задачи... Пока же минимум, что надо, — это поставить вопрос 1) о снабжении немецких коммунистов оружием в большом числе, 2) о постепенной мобилизации человек 50 наших лучших боевиков для постепенной отправки их в Германию».

А заключает письмо, возвратившись к своему оптимистическому ожиданию им же инспирированных событий: «Близится время, когда нам придется принимать решения всемирно-исторической важности»342.

Прочтя послание Зиновьева, Сталин 7 августа категорически возразил. «Если сейчас, — утверждал он, — в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты ее подхватят, они провалятся с треском. Это “в лучшем случае”. А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад»343344.

Зиновьеву вроде бы пришлось внять и Радеку, и Сталину. Согласиться с ними и 10 августа ответить генсеку; внеся в свою позицию временную коррективу: «Я убежден, что скоро нам придется принимать решение всемирно-исторического характера (максимум через 1-2 года (выделено мной — Ю. Ж. ))»4.

Год или два — все же слишком большой срок для Зиновьева, жившего только мировой революцией. Одержимого ею, готового даже пойти на то, чтобы ее подтолкнуть. Особенно тогда, когда Брандлер чуть ли не ежедневно убеждает: «Напряжение растет не только в Берлине, но и по всей стране», а КПГ якобы уже провела «всю необходимую подготовку»345. Более того, заявил 6 августа на заседании Совета КПГ: «Мы не накануне гражданской войны, а вступили уже в период гражданской войны». И заключает, что данный момент является — в полном согласии с установками Зиновьева — создание сильного союза пролетариата и всех трудящихся под лозунгом образования рабоче-крестьянского правительства346.