Чтение онлайн

Посчитав, что фамилий оппозиционеров назвал предостаточно, Зиновьев перешел к намекам, хотя и достаточно прозрачным. «Затем, — добавил он, — письмо по поводу “Правды” (Троцкого, Пятакова и Радека от 29 декабря, отметившее: “Сведения, полученные нами в настоящий момент, не оставляют больше никакого места для сомнений в том, что работники, специально введенные в редакцию “Правды” для ведения партийного отдела, применяют методы, которые нельзя иначе назвать как фальсификацией и подлогом”376) опять показало, что на душе у автора настоящего письма.

Когда мы его прочли с Каменевым, то мы вспомнили следующий инцидент. Когда открылся конгресс в Копенгагене (8-й, Второго интернационала), нам преподнесли в день открытия номер (газеты) “Форвертс” с анонимной статьей, где говорилось, что Ленин и вся наша группа — уголовная группа, что Ленин и Лбов — экспроприаторы и прочее. Автором этой статьи был т. Троцкий.

Когда мы получили заявление трех о “режиме фальсификации”, мы сказали, что это — тот же самый автор»377.

Обличая своей речью на пленуме оппозиционеров, Зиновьев, что легко заметить, пользовался различными терминами. Разумеется, по его мнению — негативными. Чаще всего — «меньшевик». Наиболее понятный, актуальный из-за продолжавшегося, хотя и полулегального существования РСДРП. Партии давних врагов большевиков, а вместе с тем и их конкурентов за влияние на умы рабочих. Кроме того, Зиновьев использовал и такие случайные, малопонятные термины, как «почвенник», «уклон интеллигентского характера», «недозрелый большевик». Он относил их к тем членам РКП, кто открыто выступал против курса ПБ и ЦК. Следовал в том за Троцким, становился его единомышленником, соратником. Но пока ни сам Григорий Евсеевич, ни кто-либо другой еще не создали иной, обобщающий термин — «троцкист». Время для него пока не пришло.

3.

Пленум ЦК, проходивший 14-15 января 1924 года, оказался всего-навсего репетицией открывшейся 16 января Тринадцатой партконференции. Рассматривавшей все те же самые, что и пленум, вопросы, только несколько изменив их порядок. Начали с доклада Рыкова об очередных задачах экономического строительства. Предложившего не менять сложившуюся форму НЭПа. Тем самым, проводить «смычку» города и деревни, вроде бы позволившую преодолеть осенний кризис. Тот, что выразился в перепроизводстве хлеба с крайне низкими на него ценами, в низкой покупательной способности крестьянства, приведшей к слабому сбыту изделий промышленности.

Наиболее важными в докладе Рыкова и принятой по нему резолюции явились три предложения. Первое: «Металлургическая промышленность в ближайший период должна быть выдвинута на первый план». Второе: «Препятствовать всячески трате народных средств на ввоз в страну предметов, которые могут быть произведены внутри ее... Организовать планомерный ввоз в страну тех предметов, кои необходимы для развития нашей промышленности и крестьянского хозяйства». Третье: «Усилить плановое начало в работе государственных хозяйственных органов»378.

17 января с докладом об очередных задачах партстроительства выступил Сталин. В отличие от пленума — продолжительным, подробным. Выделившим необходимость роста партии за счет рабочих, подчинение партии огромного, явно раздутого — не менее миллиона человек — бюрократического государственного аппарата. Но больше всего говорил Сталин не о внутрипартийном кризисе вообще, не об оппозиции в целом, усилившей нападки на ПБ и ЦК после резолюции ПБ и ЦКК, а персонально о Троцком, своими многочисленными эпистилями и «Новым курсом» создавшим положение, которое могло привести к расколу в рядах РКП.

Четкий, логически выстроенный, подчиненный главной задаче — доказать ошибочность взглядов Троцкого, доклад Сталина не оставил Зиновьеву места для участия в последовавших прениях, добавить тем что-либо существенное в только что сказанное генсеком. Не мог теперь Григорий Евсеевич и сохранить прежнюю структуру своего выступления на пленуме по международным вопросам. Ведь в нем львиная доля была отведена оправданию ПБ, одобрившего в конце концов отказ, да еще в самый последний момент, ЦК германской компартии от вооруженного восстания. Объясненного якобы неожиданно обнаруженным превосходством сил противника — полиции и армии.

Зиновьеву пришлось значительно расширить круг рассматриваемых международных вопросов, а начать с положения СССП в мире, с проблем внешней торговли. Он подробно разобрал аспекты возможного скорого признания Советского Союза де-юре со стороны Великобритании, Франции, Италии, Норвегии. Но тут же привычно добавил не имеющее никакого отношения к дипломатии. Поведал тут же, что европейская пресса обсуждает возможное будущее Троцкого, оказавшегося под огнем критики, выясняет, не является ли Крестинский, полпред СССР в Берлине, одним из видных участников оппозиции.

Вслед за тем, уже вполне оправданно, перешел к проблеме германской революции — от этого он никак не мог отказаться. Попытался сделать ответственным за постигшую ее неудачу прежде всего Радека. Мол, его поведение, высказывания в столице Германии минувшей осенью поставили КПГ на грань раскола. На «левых», которые стали недовольными отказом от вооруженного выступления, и «правых», заявлявших и прежде о необходимости сначала нарастить силы, и лишь потом говорить о борьбе. В том же попытался обвинить и Троцкого, цитируя его «Новый курс».

Но несмотря на все возникшие препятствия, на все ошибки, в том числе и с «темпами революции», продемонстрировал твердую веру в неизбежность близкой победы пролетариата. Заявил: «Вторая революция в Германии неизбежна, и сроки для нее не так велики». А заодно повторил свою, уже двухлетней давности, оценку германской социал-демократии — «она стала фашистской, стала крылом фашизма».

А далее Зиновьев вернулся к тому, о чем говорил в начале доклада. К собственному прогнозу — к чему может привести улучшение отношений с европейскими странами. Сначала задался вопросом: как СССР «будет маневрировать по отношению к международной буржуазии», ведь даже «по коминтерновской линии мы имеем серьезные разногласия с товарищами из той самой оппозиции; разногласия, которые бросают свет на вопрос о сущности всех наших разногласий с ними вообще».

Так и не ответив на свой риторический вопрос, перешел к иному аспекту улучшения отношений с Западом — чисто экономическому. Иными словами, о пределе возможных уступок им. Напрочь отверг предложение Красина — наркома внешней торговли, весьма далекого от внутрипартийных распрей, — о необходимости как можно скорее получить займы от Запада.

«Возможно, — осторожно выразился Зиновьев, — дело восстановления нашего хозяйства пойдет быстрее, если сразу произойдет большой приток иностранных компаний (подразумевались концессионные договоры — Ю. Ж. )». Но тут же пояснил: «Не должны мы, в связи с этим, обнаружить большую уступчивость, чем это было... во время конференции в Генуе».

И тут же добавил самое основное: «Это — коренной вопрос нашей международной политики... потому, что от него действительно зависит классовое соотношение сил в нашей стране, потому что от него зависит судьба НЭПа... Медленно, но собственными силами мы начинаем выводить страну из того положения, в котором она оказалась (выделено мной — Ю. Ж. )».

Так вместе с положениями резолюции по экономике прозвучало понимание НЭПа как перехода от поддержки прежде всего крестьян, сельского хозяйства к пусть и неторопливому, но все же подъему промышленности, которой следует базироваться на собственной металлургии.