Чтение онлайн

Глава 13

В ночь на 26 января из дома сына чиновника Григория Пилина, чрез выдернутие у сенных дверей пробоя, неизвестно кем выкрадены: самовар, стоющий 8 руб, тулуп на саксачьем меху, крытый черным сукном, в 17 руб, пуховая подушка в 2 руб 50 к., две мельхиоровыя вилки — 40 к., пять металлических чайных ложек — 50 к., две серебряныя чайныя ложки в 2 руб, а всего на сумму 30 рублей. [1]

Полицейские ведомости

В голове мелькнула мыслишка, что, если вдруг под завалами найдут покойника, этому никто не удивится. Правда, мелькнула и исчезла.

Во-первых, щит держит Карп Евстратович, а насыпало сверху от души.

Во-вторых, тогда и Михаила Ивановича убирать придётся, а два покойника на одного меня — это уже совсем подозрительно. Не говоря о том, что Михаил Иванович мне ещё пригодится.

Так что вдох.

Выдох.

И ждём. Он ведь мог промолчать. Кстати, самое разумное при сливе было бы промолчать и сделать вид, что знать он меня не знает и догадываться не догадывается.

— Как поживает Алексей Михайлович? — спрашиваю найлюбезнейшим тоном.

— А вы не слышали?

— На тот свет новости с запозданием доходят…

— Ясно. Плохо. Добрались до него. В Цюрихе. Вот аккурат на излёте зимы.

— Убили? — а если так, то и вправду жаль. Толковый мужик был. Конкретный такой.

— Нет. К счастью. Но ранен и весьма серьёзно.

— А целители?

— Целители… увы, его личная особенность такова, что от целителей мало толку. Он держится, конечно, но пока сложно сказать, выйдет ли у него не то, чтобы излечиться, но хотя бы выжить.

Говорил Карп Евстратович весьма спокойно.

— Переправить его переправили. Дирижаблем. И ныне он здесь, в Петербурге… возможно, будет желание встретиться?

Будет.

Наверное. Чтоб… будь он здоров, я бы с радостью. Алексей Михайлович во всём этом великосветском копошении прилично так разбирается. Глядишь, и подсказал бы чего толкового. Но вот если он почти покойник… нет, по-человечески стоило бы навестить.

Сочувствие там выразить.

Сказать там… хотя нет. Я помню, как меня бесили эти вежливые словеса с выражениями сочувствия вместе. Вот вроде знаешь, что вариант один, как и исход, но когда об этом тебе говорят, воспринимается острее. Будто живым хоронят.

Вперёд, так сказать.

Или…

Почти покойник — ещё не покойник. Да и… кровь-то ангельская у меня осталась. Вот интересно, кровь ангела и целительская магия — это одно и то же?

И если нет, то поможет ли она?

И если да, то стоит ли тратить? Мало ли, как оно в будущем обернётся? С таким размахом она и мне пригодится может, и Метельке, и остальным-то. С другой стороны, не понятно, есть ли у этой крови срок годности. А то, может, она давно уже выветрилась или вот-вот. Тогда и трястись над нею смысла нет.

В общем, опять одни вопросы.

А за стеной из завалов слышны голоса, суета какая-то. Копаются. Спешат спасать. Того и гляди на самом деле спасут. Тогда и поговорить толком не выйдет.

— Я бы заглянул, конечно, но вот… как-нибудь так, чтоб… незаметно, — как бы этак ему прямо намекнуть, что не стоит делиться с общественностью радостным известием о нашем воскрешении.

— Громовых официально признали мёртвыми, — а он и сам понимает всё, ишь, щурится, насмешечку прячет.

— И что? Бьют не по паспорту, а по морде. Если уж вы знаете, то мало ли кто ещё…

— Полагаете, что я… — а теперь Карп Евстратович аж вспыхнул. От сразу видать благородного человека: от одного намёка на неблагородное поведение подскакивает.

— Полагаю, что не один вы такой глазастый быть можете, — отвечаю устало. — А у меня семья. И рисковать не хочу.

Врать, что я один выжил, бесполезно. Тут, на фабрике, многие знают, что мы с Метелькою каждый выходной к дядьке ездим, а уж через него и на остальных выйти, как два пальца.

— Да и… приглядывают за мной, — я опускаюсь на землю. — Чего? Притомился. Пока ещё завалы разберут. И вы садитесь, коль не брезгуете.

— И про вашу манеру общения Алексей Михайлович предупреждал, — Карп Евстратович опустился на пол. И Михаил Иванович воспоследовал, не став дожидаться отдельного предложения.

— А чего не так?

— Прямолинейность, граничащая с хамством. Впрочем, это мелочи… семья — это хорошо. Замечательно даже.

Метелька плюхается рядом и позевывает.

— А приглядывает кто? — Карп Евстратович пот со лба смахивает.

— Революционеры, — молчать смысла не вижу. — Как-то вот на днях познакомились мы с неким гражданином Светлым.

Рассказ получился коротким, потому как говорил я пока только о фабрике и революционерах. Слушали, надо сказать, внимательно. О подвале том преподозрительном я тоже упоминать не стал. А вот сомнения некоторые о слепоте городовых озвучил.

— Любопытно, — произнёс Карп Евстратович и чуть нахмурился. — Стало быть… да, пожалуй, соглашусь с вами. Подобное своеобразное место обязано было привлечь внимание. Поэтому и дом, и люди или находятся под негласным надзором, или же…

— Кем-то высоким велено надзирать в других местах?

Он чуть морщится.

— Да. К сожалению. После… скандала и отъезда Алексея Михайловича в жандармерии стало неспокойно. Видите ли… существуют весьма различные взгляды на проблему, так сказать, революции и революционеров. От крайне либеральных, требующих едва ли не роспуска Третьего отделения и предоставления гражданам всех возможных свобод, до столь же крайне радикальных, полагающих, что пришло время установить комендантский час, увеличить количество жандармов, ужесточить законы и всех, кто хоть как-то попадает под подозрение, отправлять в ссылку. Алексей Михайлович был и пока ещё является компромиссной фигурой. Он полагает, что одними запретами ничего не добьёшься, но и абсолютная свобода — путь к хаосу. Он придерживается мнения, что давно назрела необходимость реформ, прежде всего в отношении рабочего класса и крестьян. При том он достаточно авторитетен, чтобы обе стороны прислушивались. И Государь вновь же благоволил. Государь тоже всё понимает, но далеко не всегда свободен в своих поступках. Некоторые дела… лучше перепоручать доверенным лицам.

И Алексей Михайлович таковым был.

— Но теперь он…

— Пока не отставлен. Официально находится на излечении. Мы поддерживаем слухи, что ранения не столь серьёзны, что прогнозы благоприятны и в скором времени Алексей Михайлович вернётся к службе.

— А на самом деле?

На этот вопрос Карп Евстратович отвечать не спешит. Но потом, выдохнув, признаётся:

— Вряд ли он доживёт до Пасхи.

А когда у нас Пасха-то? Чтоб… она ж каждый год по-новому считается. Но весною точно. Стало быть, надо идти.