Чтение онлайн

— Да, действительно, — сказал Валентин, стараясь казаться спокойным и расслабленным, — через два дня узнаем. Пойду я домой. Пока, Муха!

Домой он пошёл не сразу. Сначала не поленился сделать крюк и зайти в старый двор на Партизанской, к Руслану. Оказалось, что Русик ничего не знает, и его Пашка не приглашал. Ну что ж, это тоже вполне в духе Тапика. Вальке он позвонил, потому что тот сам записал ему свой номер прямо на стене, Муху — потому что для этого надо было всего лишь подняться на один этаж. У Русика телефона не было, а идти к нему хоть и недалеко, но ведь об этом же надо вспомнить. Пашка, понятное дело, не вспомнил.

Напоследок Валька позвонил ему из таксофона. Тапик, зараза, сначала полчаса не брал трубку, а когда взял, сказал лишь: «В субботу, Кулёк, в субботу, подожди. Некогда мне».

«Некогда». Скотина!

Два дня Валя выдержал. Выдержал, хотя испытывал то же состояние, как и много лет назад, когда Пашка, уставившись на него готовыми вылезти из орбит глазами, сказал: «Тут такая штука….Надо канатную переправу через Сунжу заделать. С нашего берега на тот. Представляешь, Кулёк! А что, верёвки найти можно…» Несколько слов, безумный, не от мира сего взгляд, и полная уверенность, что всё возможно. Уверенность, заражающая, как бацилла чумы. А может, он просто сам хотел заразиться? Может быть…. В любом случае спусковой крючок был спущен, и недели две после этого он жил, как в лихорадке. Чертил вместе с Тапиком и Русланом чертежи, считал, злясь, что не может разобраться в формулах. Прикидывал, где достать канаты, кто может сделать стойки, как договориться с пацанами с левого берега, кому что пообещать, на кого надавить. Не мог заснуть, забывал есть.

Не вышло ничего с переправой. Не получилось. Но как же здорово было тогда! Стоит вспомнить и…

Выдержал Валентин Кулеев, которого уже давно почти никто не называл Кульком. И даже специально пришёл не в семь, как договаривались, а на пятнадцать минут позже. На целых пятнадцать минут.

Кому и что он хотел таким образом доказать, так и осталось неизвестным: Павел, во всяком случае, этого не заметил вообще. Дверь открыл далеко не сразу, посмотрел странным взглядом куда-то мимо и рассеянно сказал:

— А, это ты? Ладно, проходи.

Вот так — «ладно»! Как будто бы не он назначал встречу, несколько раз настойчиво повторяя в трубку: «Ровно в семь, в субботу. Не забудь, Кулёк, ровно в семь!» Вот же скотина!

— Муха уже пришёл? — спросил Валентин, раздумывая разуваться ему или нет: полы квартиры оптимизма не внушали.

В углу прихожей валялись старые журналы, коньки, ещё что-то. На зеркале несколькими уверенными мазками был нарисован мужик в длинной хламиде и с короной на голове.

— Муха?.. — словно пытаясь припомнить, кто это, переспросил Пашка. — Да… то есть, нет. Да ты не разувайся. Муха, наверное, не придёт. Картошку поехал собирать… или сажать.

Валя выпрямился, быстро окинул Пашку цепким взглядом: картина ещё та! Мятая, будто её долго жевали, рубашка в подозрительных разноцветных пятнах. Какие-то старые, чуть менее испачканные штаны. Волосы всклокочены, будто он только что встал, на физиономии недельная щетина. Но самое главное — глаза. Воспалённые, с опухшими веками, глаза у Пашки буквально горели огнём. Как два сумасшедших колодца, как воронки, тянущие в безумный, существующий только в детских снах мир.

— Тапа, — невольно переходя на шепот, спросил Валька, — что там у тебя?

— А? — так же рассеянно переспросил Павлик. — Да, понимаешь, тут такая штука….

И открыл дверь в зал.

В комнате царил бардак. Разбросанные вещи, тарелки с остатками еды и окурками в самых неожиданных местах, листы бумаги с какими-то каракулями, тюбики краски, поломанные карандаши, пыль.

Ничего этого Валя не заметил. Ничего этого он и не смог бы заметить. Стоило ему ступить на порог комнаты, он забыл обо всём.

Потому что отовсюду на него смотрели миры. Со стен, со шкафа, с подоконника, со стола, даже с дивана — отовсюду. Миры манили, миры будоражили, заставляли вставать дыбом волосы и учащённо биться сердце. Они притягивали взгляд властно и уверенно, словно от них исходило мощнейшее энергетическое поле, попав в которое уже не вырваться никому. Никому и никогда.

Валентин и не пытался вырваться. Секунды шли за секундами, складывались в минуты — он этого не замечал. А может, уже прошли часы? Какая разница — в воронках чёрных дыр не бывает времени.

Что это картины, он осознал не сразу. Листы ватмана, картон, холст. Карандаш, акварель, масло, кое-где, вроде бы, гуашь, тушь и ещё что-то совсем незнакомое. Странная, порой совершенно необычная техника, чудные ракурсы, перспектива, от которой кружилось в голове, и хотелось ухватиться за что-нибудь прочное.

Но главное было не это: картины буквально излучали эмоции. Пронзали, вроде бы, огрубевшую с годами кожу и впивались в сердце, в мозг, в душу. Картины разговаривали, шептали, кричали. Они рыдали, они пели, они молили. Они бесстыдно и бесцеремонно выставляли напоказ самое сокровенное и так же бесцеремонно заставляли смотреть на это, не позволяя ни отвести взгляд, ни закрыть душу от незваного вторжения.

Какие же это картины? Это миры, это струны, это каналы, по которым душа говорит с душой. Без слов, которые могут соврать, нараспашку, нерв к нерву, синапс к синапсу. Эмпатия. Колдовство. Безумство.

— Тапа… Паша…. Это ты?.. Как?

— Да вот, я и сам… — вразумительно объяснил Павлик и шумно почесал в затылке. — Как?

— Тапа, знаешь, что ты сделал? Переправу. И она работает!

— Какую переправу? — не понял Павел. — Чё это ты, Кулёк?

— Ладно, — улыбнулся Валя и махнул рукой, — не бери в голову.

Сделал шаг в комнату, споткнулся о валяющуюся у порога боксёрскую перчатку и чуть не растянулся на полу.

— Это должны увидеть все. Хочешь? — спросил он, с трудом оторвав взгляд от картин. Павлик кивнул. — Увидят! Я тебе обещаю! Она работает, Тапа, ещё как работает!

Самолёт чуть заметно тряхнуло, и Кулеев приоткрыл глаза. Вокруг все по-прежнему спали, но светофильтры на иллюминаторах были опущены: обслуживающий персонал дорожил своей работой.

Впрочем, он тогда тоже хорошо поработал. Да что там «хорошо» — отлично. До сих пор вспомнить приятно, через столько лет. Кстати, а какой это был год? Брежнев, вроде бы, ещё не помер. Или уже?.. Точно — это как раз был 82-й, только лето.