Чтение онлайн

И старик поведал Тарабе о своих злоключениях, дополнив то, о чем уже рассказал командиру Чаруге, новыми деталями и подробностями.

— Так что ученый это медведь, дружок, может, поученее самого попа будет!

— Ты еще скажи, что он настоящий философ, — уже не так недоверчиво бросил пулеметчик.

— Вот этого я тебе не скажу, — отвечал старик, — но что хитрющий он, как черт, это точно. Завтра сам поглядишь.

На том их разговор закончился. Они поднялись уже на вершину горы и стали спускаться по противоположному лесистому склону в залитую солнцем долину, в центре которой из густой листвы деревьев выглядывала ветхая крыша дома старика.

Теперь Тараба был спокоен. Рассказ старика о своих несчастьях убедил пулеметчика, что задание, полученное от командира, достаточно серьезное. Народ надо защищать от всяких притеснителей. Тараба даже слегка загордился, что командир именно ему поручил это. Он шагал широко и беззаботно, наслаждаясь видом лежавших перед ним зеленых лугов и рощ. А старик без умолку говорил:

— Сказочная это долина, сынок, и земля тут плодородная, и пастбища богатые... Если бы только не война... да еще зверюга этот проклятый!

— А ты с кем живешь, старик? .

— Да с кем — я, жена да сноха. Сын у меня еще был, да как ушел на войну, так и не вернулся. С тех пор тяжко мне жить... Эх, кабы он был жив, разве стал бы я тревожить партизанскую армию из-за какого-то медведя? А так — ну просто деваться некуда. Ты давай сегодня отдохни, поужинай, выспись, а завтра на заре его, холеру, и порешишь. Большое облегчение всем нам будет,

— Не беспокойся, дед, я из твоего мучителя решето сделаю, — пробасил в ответ Тараба.

Они спустились в долину и, утопая по колено в густой траве, зашагали к дому старика. Легкие сумерки уже легли на землю, луга окутывала голубоватая мгла. Удивительно легко и приятно было идти через поля в этот теплый июньский вечер. Тараба полной грудью вдыхал пахучий вечерний воздух и радостно, безмятежно улыбался.

Старик торжественно ввел гостя во двор и закричал:

— Ну вот, старуха, привел я партизана, который освободит нас от напасти! Готовь ужин и постель для героя!

Перед домом стояла довольно бодрая старушка. Она была вся в черном, но маленькие живые глазки ее смотрели весело. Она уважительно поздоровалась с пулеметчиком и кликнула сноху. И вот тут-то славный пулеметчик Тараба растерялся. На пороге показалась молодая женщина, в черном платке, с перепачканными мукой и тестом руками. Она была босая, в старом заношенном платье, однако и эта ее убогая одежда, и этот ветхий, покосившийся дом, казалось, не имели к ней никакого отношения. На пороге стояло существо словно из другого мира, не созданное для тяжелой крестьянской жизни. Золотистый блеск густых волос, маленькие нежные уши, озерная синева глаз под красиво изогнутыми бровями, ямочки на щеках, полные, маняще приоткрытые губы произвели на Тарабу, давно отвыкшего от женской красоты, ошеломляющее впечатление. Молодую женщину эта встреча, видимо, тоже взволновала: Тараба видел, как высоко вздымалась под стареньким ситцем ее полная грудь.

Он как-то обмяк, словно силы оставили его, приклад пулемета тупо ударился о землю.

— Добрый вечер, — с трудом выдавил он из себя.

— Добрый вечер.

Пожимая протянутую ему полную руку, он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. К счастью, в этот момент старик пригласил его войти в дом.

После ужина, лежа в сарае на теплом душистом сене, Тараба вспоминал о том, что с ним произошло. За ужином старики спокойно, ничего не замечая, ели овсяную кашу, а он был словно в жару, у него даже слегка кружилась голова. Снохи за столом не было, она хлопотала возле плиты и подавала, но Тарабе казалось, что в комнате нет никого, кроме нее: он слышал только ее легкие шаги, только ее негромкий грудной голос и тихий смех, когда старик рассказывал о коварстве медведя. Смеясь, она запрокидывала голову, показывая нежной белизны шею, грудь ее волновалась, будто стремясь вырваться из плена узкого платья. Он смотрел на нее как завороженный, но, встретившись с быстрым взглядом ее русалочьих, пьянящих глаз, смущенно отворачивался и пытался заставить себя слушать очередной рассказ старика.

Сейчас он лежал на мягком сене, весь во власти необычных ощущений.

— Да не влюбился ли я в самом деле? — шептал он про себя. — Или меня эта девка приворожила чем? Черт его знает, муторно как-то на душе... Наверное, просто на домашних харчах размяк...

Придя к такому выводу, он тут же вспомнил, зачем его сюда послали, и тряхнул головой. Нет-нет, он боец пролетарской бригады и не имеет права позволять себе ничего подобного. Он должен быть твердым и стойким; неужели первая же юбка заставит его забыть обо всем на свете? Нет, никогда! Он покажет ей, что с ним такие штуки не пройдут. И покажет, а то как же! Завтра, если она опять будет выставлять свои прелести или снова начнет глазищами в его сторону стрелять, уж он ей скажет! А то просто отвернется и даже говорить не станет. А если понадобится, то и прикрикнет. Да, так он и сделает.

Тараба немного успокоился, но, как оказалось, преждевременно. Устраиваясь поудобнее, он отстегнул кобуру с пистолетом и сунул под голову, а рядом с собой положил пулемет. В это время дверь сарая тихонько скрипнула, в проеме возникла фигура женщины. Белая, словно сгусток лунного света, она, чуть изогнувшись, стояла на пороге. Потом тихо прошуршало сено, и она оказалась перед ним. Он услышал ее голос:

— Я пришла, партизан.

Пулеметчик Тараба чуть, приподнялся и замер, уставившись на белую фигуру, все мысли разом вылетели у него из головы. Перед нам стояла она, стройная, в длинной белой рубашке, и, подняв руки, расплетала волосы. Тараба почувствовал, что у него начинает кружиться голова, как недавно за ужином. Его бросило в жар, он вдруг задохнулся и, едва шевеля непослушными губами, прошептал:

— Зачем ты пришла?

— Поговорить с тобой, — ответила она, — сказать тебе...

— Что сказать?.. Что?..

— Чтобы ты не убивал медведя. По крайней мере, не завтра. Хотя бы через несколько дней...

Тараба совсем растерялся:

— Но почему?

Она глубоко вздохнула:

— Когда ты его убьешь, тебе придется уйти, а я этого не хочу.

Так же тихо, как и вошла, она опустилась рядом с ним на сено. Он ощутил на лице ее горячее дыхание.

— Люб ты мне... — прошептала она и протянула ему руки.

И было в этом жесте, в этих протянутых руках столько теплоты и нежности, столько желания и доверия, что у Тарабы по всему телу разлилась сладостная истома. Его, огрубевшего от суровой партизанской жизни бойца, давно отвыкшего от женской ласки, сейчас неудержимо потянуло в эти объятия. Его руки сами обвились вокруг ее стана, голова легла ей на грудь.

— Люб ты мне, — повторила она.

Тарабе показалось, что сено под ними куда-то исчезло, черные стены сарая раздвинулись, а их тела, слитые воедино и ставшие вдруг необычайно легкими, почти невесомыми, парят над землей, словно в безвоздушном пространстве...

Утром его разбудили крики старика. Он выглянул наружу. Солнце стояло уже высоко. Старик, в одних штанах и рубахе, от нетерпения приплясывал на месте перед сараем.

— Поспешай, голубчик, он, проклятый, уже лезет! Пулемет-то у тебя заряжен?

— Не беспокойся, дед, мой пулемет всегда наготове, — ответил Тараба.

Он подхватил пулемет и выбежал из сарая. Если бы старик пригляделся этим утром к Тарабе повнимательнее, то, наверное, заметил бы в глазах пулеметчика какую-то нерешительность и странную медлительность движений. Но, к счастью, старик был слишком занят медведем и ничего не заметил. Выйдя из сарая, Тараба первым делом бросил взгляд в сторону дома. У порога сноха старика выливала из ведра воду. Озорно улыбаясь, она украдкой поглядывала на Тарабу. Это его приободрило, он тоже улыбнулся ей и довольно решительно зашагал вслед за стариком, прислушиваясь к его возбужденному голосу.

— Я, сынок, хочу себе из его шкуры шубу сшить, — тараторил старик. — Люди говорят, медвежья шкура дюже теплая и от дурного глаза бережет. Не знаешь, правда это или нет?

— Еще бы не правда! В медвежьей шкуре можно и на снегу спать, — ответил Тараба. — Только ты, дед, учти, я в него из пулемета стрелять буду, и твоя шуба дырявая будет, как решето.

— А ты разве не можешь ему в башку целить? — спросил старик.

— Ну что ж, воля твоя, попробую.

Они шли очень быстро. Вскоре добрались до конца поля и оказались у самой опушки леса. Тараба стал внимательно вглядываться в чащу.