Чтение онлайн

– И о чем ты хотела поговорить?

Я уже насмотрелась на материнские слезы – она так легко выжимала из себя слезу, что, наверное, заполнила ими не один бассейн. Она так наловчилась плакать, что это не портило ее макияж. Поэтому, увидев, как заблестели слезы, размывая тщательно обрисованные карандашом глаза, я встревожилась.

– Твой отец не здоров, – сказала она.

– А конкретнее?

Она слегка взмахнула рукой. Она дрожала, и моя тревога возросла. Может быть, она и мученица, но язык у нее подвешен будь здоров. Я видела, как дергается ее рот, хотя из него не вылетало ни звука, и почувствовала, как у меня самой начинают дрожать руки. Я сцепила пальцы на коленях, чтобы подавить дрожь.

– Что с ним, мама?

Она оглянулась, словно кому-то было дело до того, что она собирается мне сказать, и только потом шепотом ответила:

– Цирроз.

Ее рука сразу же взметнулась ко рту, как если бы она вовсе не намеревалась мне это сообщать, а это вырвалось у нее само собой.

Ну, сюрпризом для меня это не стало – большую часть своей жизни отец провел в компании бутылки.

– Он обращался к врачу? Что ему сказали?

– У него упадок сил – он даже выбраться из кресла не может. И похудел. Совсем не ест.

– Зато пьет.

Она задрала подбородок.

– Твой отец заслужил отдых, хотя бы по вечерам. Все эти годы ему приходилось много работать, чтобы поддержать нас.

Я не стала развивать эту тему.

– Ему нужно лечь в больницу?

– Я никому не говорила, – прошептала она, промокнула глаза, и искренность, объединившая нас на миг, исчезла. – Конечно нет. И мы бы не хотели, чтобы соседи знали. – Она твердо посмотрела на меня. – Абсолютно исключено. Семейные дела – дело внутреннее.

Семейные дела – дело внутреннее.

Сколько раз я слышала это фразу в детстве?

Мы смотрели друг на друга через стол – две женщины, объединенные родством, что заметил бы любой на нас взглянувший. Я была более молодой копией ее, с таким же полными губами и ломаной линией волос. Мои глаза были скорее серыми, тогда как у нее голубыми, но одинаковой формы и так же широко расставлены, что придавало нам выражение невинности, хотя это впечатление было обманчивым.

– Ты так меня никогда и не простишь? – Я совсем не хотела, чтобы мой голос дрожал, но не смогла с собой справиться. Мои пальцы сжали салфетку. – Проклятье, мама, ты когда-нибудь об этом забудешь?

Она хмыкнула, словно я даже не заслуживала ответа, что снова превращало меня не в Элли, а в Эллу. Сознавать это было неприятно.

Она хотя бы не проигнорировала полностью мой вопрос и не притворялась, что не понимает, о чем я. Чтобы собраться с мыслями, я уставилась на свой недоеденный бургер. Официант помешал мне выпалить что-нибудь еще, спросив, не нужна ли мне коробка.

– Нет, спасибо.

Мать щелкнула языком.

– И напрасно!

– За ланч плачу я, так что тебе не стоит об этом волноваться.

– Не в этом дело, – сказала она. – Элла, нельзя бросать деньги на ветер.

– Так как мой тыл не прикрывает мужчина, – закончила я за нее. – Я помню. – Пожалуйста, принесите нам чек.

Официант, оказавшийся между нами, словно дельфин в сетке для тунца, попятился. Мать испепеляла меня взглядом. Во мне уже не было такого же огня, поэтому я просто молча смотрела на нее.

– Официант тебя даже не знает, – наконец сказала я. – И более того, вряд ли его это сколько-нибудь колышет.

– Я же говорю – дело не в этом. – Она поерзала на стуле и нахмурилась.

У меня больше не было сил с ней бороться. Наполовину съеденный ланч камнем лежал у меня в животе. Я снова вытерла рот, затем руки и накрыла свой ланч использованной салфеткой, чтобы не чувствовать его осуждения.

– Тебе правда лучше приехать. Пока не стало слишком поздно.

Вот и разгадка. Настоящая цель этого ланча наконец предстала передо мной в полный рост.

Я пожала плечами:

– Я очень загружена на работе.

Она подалась вперед. Слишком быстро для женщины, утверждающей, что у нее фибромиалгия, и жалующейся на то, что эта болезнь не позволяет ей самостоятельно делать уборку. Она расстегнула верхнюю пуговицу моей блузки, обнажая кожу. Ее лицо перекосилось.

– Вот этой работой?

Я машинально положила руку на горло и снова застегнула пуговицу, скрывая маленькую фиолетовую отметину.

– У меня есть работа…

– Ты про какую работу говоришь? – глумливо спросила она. – Проституткой? Или, может быть, не работа мешает тебе делать то, что положено каждой уважающей своих родителей дочери? Может, дело в чем-то другом? Может быть, ты так загружена, потому что потакаешь своей развращенности?

Пока не увидишь свое отражение в зеркале, трудновато представить выражение своего лица, но я чувствовала, как мое бледнеет и становится холодным. Должно быть, именно так оно и было, так как рот моей матери скривился в знакомой мне усмешке, которая означала триумф, потому как ей удалось-таки вызвать у меня ответную реакцию. Что тут скажешь? Мы продолжаем играть в игры, даже когда знаем, что не можем в них победить.

– Ты бегаешь к своему боссу, Элла? Это он тебя так отсосал?

– А я-то думала, тебя волнует то, что я никогда не смогу подцепить мужика, – тем же приторно-сладким голосом, под стать ей ответила я.

У нас с матерью были общими не только глаза и волосы. И у нее, и у меня присутствует мстительная жилка. Если она – королева затаивать обиды, то я уж точно герцогиня. Я узнала, что слова могут ранить сильнее ножа, и у меня был хороший учитель.

Она покачала головой:

– Мне так стыдно за тебя, Элла.

Я промолчала – ни одного слова в ответ – и потому вышла из этого разговора победителем – что возразишь молчанию? Ей нужно было топливо, чтобы продолжить свою тираду, а я оставила ее на голодном пайке, хотя позже у меня жгло язык от слов, которые мне пришлось проглотить.

Она встала, прижимая к себе модную сумочку.

– Можешь не утруждаться меня провожать. Я сама поймаю себе такси. Но, Элла, ты правда должна к нам приехать, если не ради меня, то хотя бы ради отца.

– И может быть, также соседей.

Не успев уследить за языком, в одну секунду я превратилась из победительницы в побежденную.

Моя мать не считает, что главное в любом споре – это оставить за собой последнее слово. Но слово – это не единственный способ закончить спор в свою пользу. Иногда помогает что-то другое, например тяжкий вздох, к которому она и прибегла. Изображая праведное возмущение, удалилась, распространяя вокруг себя эту ауру.