Чтение онлайн

— Случайно или нет — история о том умалчивает, — однако вышло именно так, как решил этот необычный триумвират, собравшийся под крышей замка герцогини Д'Этамп в середине 1566 года.

— Как ни хитра была королева-мать, но в одном невольно просчиталась: она не знала о существовании конюха герцогини Д'Этамп по имени Антуан.

— Целых четыре дня гостили незваные постояльцы в замке Анны Д'Этамп. В течение этого времени Матиньон, не отлучавшийся от принца ни на шаг, успел заметить, как герцогиня несколько раз задерживала на нем свой взгляд. Матиньон давно уже научился безошибочно распознавать их значение, и в самый последний день герцогиня, чересчур увлекшись игрой взглядов, на прощанье улыбнулась ему. У Матиньона дрогнуло сердце, он хотел было уже вернуться, но не посмел оставить своего принца, дороже которого у него не было никого.

— Четыре дня. Ровно столько времени понадобилось мадам Екатерине, чтобы услышать, наконец, желанное известие: ее эскорт прибыл и займет место в хвосте королевского поезда, как только тот двинется в путь. Начальником его был герцог Неверский.

— Конде и Жанна Д'Альбре к тому времени уже успокоились: их посланцы вернулись. Адмирал обещал не предпринимать никаких действий и тут же распустил солдат, объявив, что рад за принца и королеву Наваррскую, которых сопровождает столь многочисленное войско, превышающее численность его отряда почти в три раза.

— Этот участок пути проехали без приключений. Екатерина, не спускавшая глаз с вождей, терялась в догадках. Жанна Д'Альбре всю дорогу дремала, утверждая, что плохо спала из-за того, что герцогиня подсунула ей на ночь «Амадиса Галльского» [72] . Принц Конде то оживленно рассказывал что-то Монморанси и Матиньону, ехавшим рядом, то хохотал до слез, когда один из собеседников рассказывал какой-либо забавный случай.

Екатерина задумалась. Уж не сон ли это был? Не привиделись ли ей и этот замок, и эта служанка, сообщившая о заговоре, которым здесь и не пахнет?

Мало того, едва они подъехали к парижским воротам Сен-Жак, как увидели коннетабля, адмирала Колиньи и Лесдигьера вместе с его рыжим псом. Все трое, как ни в чем не бывало, стояли в первых рядах отряда швейцарцев и городского ополчения, не дававших народу, жаждавшему поближе увидеть все королевское семейство, пробиться к каретам.

Екатерина свободно выдохнула. Путешествие закончилось. Маршрут его своей формой походил на очертания сапога, схожего с Италией, родиной королевы-матери. Случайно или нет, но Екатерина Медичи проследовала победным маршем по территории Франции, будто по границам Италии.

В Лувр она приехала измученная, усталая и разбитая. Хотела было дать приказ арестовать Конде и начать следствие по делу о предполагаемом заговоре, но подумала, что, в сущности, ничего не может предъявить ни Конде, ни королеве Наваррской. Однако на следующее утро она, посоветовавшись с кардиналом, решила с помощью единственной свидетельницы прибегнуть к судейским и начать процесс, чувствуя какой-то подвох. Посланные за служанкой вернулись обратно и сообщали, что той и след простыл, хотя они искали ее повсюду.

Вначале Екатерина подумала, что стареет, потом свалила все на усталость, навеянную продолжительным путешествием. Потом стала вспоминать дорогу от замка герцогини до Парижа. Что она предъявит суду? Гугенотов она так нигде и не видела: Лесдигьер, которого она подозревала вначале, оказался чист и невинен. Анн де Монморанси объяснил королеве, что лейтенант находился в Париже и по его поручению договаривался с именитыми людьми города, прево и купеческим старшиной о торжественной встрече королевского семейства и об устроении празднеств по случаю его счастливого возвращения. Свидетельница тоже неведомо куда исчезла с ее деньгами. И она решила, что не стоит до поры до времени поднимать шум.

Но не такою была дочь флорентийского банкира, чтобы так просто сдать свои позиции. И, устремив полный ненависти взгляд в окно, на закат солнца, туда, где простирался далеко на запад густой Булонский лес, она, сощурив глаза, прошипела, как змея, готовящаяся к нападению:

— Наша борьба не окончена, господа вожди! Мы еще поквитаемся с вами.

Однако Екатерина Медичи не учла осторожности и предприимчивости мадам Д'Этамп, высказавшей свои соображения по этому поводу той же ночью под крышей ее замка. Следствием этого явилось неожиданное бегство из Лувра королевы Наваррской. Причем сделал она это так ловко, что королева-мать долго не могла поверить в случившееся. Когда же до нее дошло, оказалось поздно: беглянку с сыном было уже не догнать. Точь-в-точь, как три года назад.

Вслед за этим однажды поутру из дворца исчезли Колиньи и Конде. Адмирал заперся в Орлеане со своим семейством, а Конде подался в Ла-Рошель, эту обитель гугенотов. Что касается Матиньона, то он, горестно вздохнув по поводу их расставания, сказал:

— Мой принц, с этих пор вы уж не столь нуждаетесь во мне, как раньше, а потому позвольте мне покинуть вас и уехать в замок к герцогине. Клянусь колпаком Кальвина, госпожа Д'Этамп будет рада моему приезду: прощаясь, она улыбалась мне так обворожительно! У нас с ней будет о чем поболтать долгими зимними вечерами в объятиях друг друга, невзирая на то, что эта дама на целых двадцать лет старше меня.

— А если она откажет тебе? — с улыбкой спросил принц.

— Что ж, тогда старый хромой пьяница Матиньон вновь вернется в объятия вашего высочества.

И они от души обнялись.

Матиньон сразу же вскочил на коня и исчез. Но принц Конде так и не дождался своего верного приятеля. И справедливо решил, что герцогиня Д'Этамп в свои шестьдесят лет все еще осталась желанной и любящей женщиной. Решив так, он из Ла-Рошели перебрался в замок Валери, который подарила ему влюбленная в него без памяти маршальша де Сент-Андре.

Это случилось в начале января, в День Трех королей [73] . Поздним вечером какой-то нищий оборванец стоял у паперти церкви Сент-Андре и печально глядел на редких прохожих, равнодушно шагающих мимо, торопясь поскорее укрыться в своих домах от непогоды, а также от грабителей, поджидающих запоздалого путника на любой из улиц.

Было холодно как никогда. Резкими порывами стремительно налетал ветер, гнавший мелкие колючие снежинки, которые безжалостно били по лицу и холодными каплями стекали под одежду. Такая погода в Париже — явление вполне типичное для января.

Лохмотья давно уже не грели нищего, и он, стуча зубами от холода, тщетно пытался просить милостыню. Но никто ничего не подавал ему. От отчаяния голос его слабел, а голова и протянутая рука опускались все ниже.

На площади перед церковью в месте схождения четырех улиц стояло пять ночных фонарей, один из них — прямо над головой нищего.

С башни Дворца Правосудия послышался бой часов. Через мгновение вновь воцарилась тишина. Огни в домах гасли один за другим, только в окнах особняка де Ту, что стоял напротив, все еще горел свет. Нищий посмотрел на эти окна, и горькая улыбка тронула его губы. Глаза его то ли от холода, то ли от каких-то невеселых воспоминаний увлажнились, из них выкатилась слеза и побежала по щеке. И тут нищий увидел человека, шагавшего по направлению к нему со стороны площади Сен-Мишель. Человек был закутан в плащ, голову прикрывал объемный берет. Прохожий, видимо, торопился: смотрел не по сторонам, а себе под ноги. Нищий хотел, было, жалобным голосом напомнить ему о своем существовании, как вдруг тот остановился, поднял голову и полез рукой в кошель, висящий у пояса. Это было неслыханной удачей, однако из последних сил нищий попробовал поднять руку, но не смог: она тут же безжизненно повисла. Бедняга тяжело вздохнул. Тогда прохожий взял его холодную руку в свои теплые ладони и вложил в нее несколько монет. Нищий посмотрел в его лицо, едва освещенное уличным фонарем, и негромко произнес: