Гулящие люди
Шрифт:
– Исполним! Будет в Волге, – ответил Сенька и прибавил:– Помни, староста, ежели клятвы не сдержишь, то я примусь за тебя: соберу людей, их много, тогда мы тебя повесим на воротах твоей земской избы!
– Не думай… вы не скажете, а от меня и во сне не узнают!
– Дай, дед Наум, лучины пук, зажги – пущай идет на дорогу!
Старосте зажгли лучину, он принял дрожащими руками огонь и, забыв шапку в кармане, ушел.
– Живой ушел, а мертвого в сени до зари выкинули! – сказал старик-мирянин.
– Печь доской прихлопнул, Микола храни, а неладные гости помянуть старуху помешали!
– Водки еще довольно, святые и свечи в углу – так давай заново панафиду петь! – предложил монах.
– Вы, старые козлы, на хвосте приволокли земскую пакость! – проворчал Наум, заменяя догоревшие свечи.
– Шли-то они, мекали стариков к допросу волочь, да вишь оплошились молодшего… Они бы по-иному тогда!…
– Давайте пить и гулять! – сказал Сенька. – Думаю, теперь другие не забредут!
– Гуляем!
– А все же заметом двери закину! – сказал Наум и вышел в сени. Вернувшись, садясь к столу, прибавил: – Один волк в сенях лежит, и то добро!
– Легко бит – головы не нашли! – пошутил монах. Сенька налил водки. Когда выпили и закусили, старик-домрачей стал рассказывать:
– Сидел я, дитятки, у купца в лавке, купец и кричит: «Сыграй, игрец!» Я-таки домрушку свою пощипал и ответствую: «Голоден, руки не ходют!» Тут мне и вынесли пряженинки, поел, да заиграл, да петь зачал:
Про сокола и горы – камни подсамарьския…За эту песню на Москве меня хотели в Разбойной уволочь, да удалой паренек случился – не дал! А было то, старцы мои, в окаянной день, когда изрубали бояре сокола Степана Тимофеевича…
Старик еще выпил и, чтоб развеять грусть, стал щипать струны домры.
– А как его казнили, дедушко?
– Ух, страшно, сынок, казнили! Руки, ноги розняли, все посажали на колья, головушку удалую на пущий кол! Мы-таки в ночь подобрались к ней, головушку атамана сдернули с кола, насадили другую, а ту – вечно дорогую народу… я закопал с молитвой…
Сенька сидел, опустив голову, и оттого ли, что прошел далекую и страшную дорогу, заплакал…
– Будет еще панихида по атамане! – крикнул он и стукнул о стол кулаком. Свечи подпрыгнули, погасли. Наум в жаратке выдул огня, зажег свечи.
– Будет, дитятко! – сказал дед-домрачей. – И вот я иду на Дон-реку поклониться местам, кои дали такую удалую головушку… пойду, буду песни про атамана играть…
– А нынче нам сыграй! – приказал старик Наум.
– Пожду… отец-чернец ладит плясать.
– Выпьем за память о Степане Тимофеевиче! – предложил Сенька.
– Выпьем!
Выпив, старик начал перебирать струны все чаще и чаще, играя плясовую. Чернец скинул манатью. Тощий, на длинных ногах, в изорванной рясе, гнусаво припевая, заходил по избе:
Со отцами, со духовными,Со владыками церковнымиНа полатях в кабаке лежал,Пропил требник, крест пропить жадал!На полатях да с ярыжными,С горя пьяницами ближними.– Худо идет! Выпить надо-о…
– Пей да уймись! – крикнул Наум. – Пущай споет дед-мирянин.
– Эх, ну! Как у водки не разинешь глотки? Чернец выпил и сел.
Домрачей спросил Сеньку:
– Видно, и ты знавал батюшку-атаманушку?
– Знал… служил ему. По его веленью ходил на Украину голову терять, да, вишь, живой вернулся, а его уж нет!
– Думаешь еще беду народную на плечи сдынуть?
– Думаю – не отступлюсь от правды атамановой!
– Не отступайся, дитятко! И мало мы с тобой успеем, а все же иной нас и добром помянет… Ну, чуй! Спою про дело таких, как мы с тобой.
Старик настроил домру и негромко, хрипловатым голосом запел:
Шел дорогой не окольной, прямоезжею…С шелепугой, клюкой шел дубовою…– Эй, налейте-ка игрецу для веселья! – крикнул старик, приостановив игру.
Сенька встал и налил всем водки.
А сказала калика таковы слова:«Ты поди, куды шел, не сворачивай,Да сумы не шевели, не поворачивай,Об нее запнешься близко на росстаньице».Це-це-це… – звенела домра.
Монах захмелел, сидел, опустив голову, и вдруг запел:
На гагарьем-то озере…Избы малы – не высокие,Воронцы у них далекие,Сковороды те глубокие!– Стой, отец-чернец! Служи потом, дай пареньку о судьбине сыграю…
Домра опять зазвучала, старик запел:
Взял суму богатырь – приросла к земле,И подумал добрый молодец:«Подыму едино, кину за ракитов куст!»Понатужился, посупорился да поднялТут суму лишь на малу пядь…Во сердцах вскипело, головой тряхнул:«Коли браться, – сказал, – то по-ладному».И задынул ту суму брюха донизу…Тут учял – в костях его хряст пошел,По грудям богатырским огнем прожгло…А стоит доброй молодец, супорится,А от смертной ноши не спущаетца.Монах вдруг заговорил, пьяно мотая головой:
– Царь, а што он указует? Дурак! «Вдовам да попам не давать благословения в мирских домах жить и службы служить!»
– Молчи, отец-чернец, дай хозяина тешить…
– Тешь, а у меня свое болит! Домрачей, подыгрывая, запел:
Он глядит, зарылся в землю по головушку…И неведомо, чьим голосом,Как медяным, кой в набат гудит,Было сказано ему извещеньице:«Та сума – беда народная!Доля черная, проклятая,Изнабита костью ломанойЗлой судьбой мужицкой волюшки!Не поднять ее единому…Ту суму поднимет сам народ,Но поднимет он тогда суму,Как разгонит вечных ворогов!Князей, идолов поганыих,Да бояр с детьми боярскими,Со дьяками да тиунами,С чернецами, псами черными!»На том богатырю конец пришел…Монах снова забормотал:
– Службы служить… «Многие-де попы и монахи упиваются безмерно вином, живут беззаконно и церковные требы совершают пьяные». А царские попы? Те же пьяные псы!
– Ты бы, отец-чернец, опочив приискал! – сказал мирской старец, кладя на лавку домру. – Мне с утра поможешь подьячего в Волгу сунуть… камушков пособрать ему на дорогу в пазуху…
– По-омогу-у! Спать не лягу.
– Сон долит всех! Григорей наш еще и путь большой прошел.
Сенька лег на лавку на свой армяк. Хозяин, кряхтя, устроился на печи, а домрачей на полу. Один монах, придвинувшись к столу, упрямо не хотел лечь.