Гулящие люди
Шрифт:
Наум постучал пальцами по Сенькиной баклаге:
– Козлы старые, все испили досуха!
– Вот деньги, дед, надо еще вина добыть!
– Сброжу за вином, были бы гроши, кабаков не занимать! Наум задвинул дымовой ставень, оделся, взял суму и ушел. Сеньку после купанья сильно клонило ко сну: он лег на лавку.
Видимо, была уже глубокая ночь. Сенька вскочил с лавки – кто-то тяжелый придавил ноги.
Старик-домрачей у стола при огне церковных свечек играл плясовую, а по избе расхаживали чужие люди; они, подвыпив, плясали, один из них и сел Сеньке на ноги.
Наум, пьяный, как все, был у стола, на столе вино в заржавленных ендовах и закуска – жареная и соленая рыба, складенная на оловянные тарелки. Плясуны угомонились, а Сенька постоял, шагнул к столу.
– Сынку Гришеньке пития! – закричал Наум, а когда Сенька выпил, Наум сказал еще:-Вот, сынок, поговори с парнями. Насады, кои видал у острова, идут в Астрахань за государевой рыбой и солью – с ними вот!
Рыжебородый мохнатый мужик, в дерюжном кафтане, без шапки, широкоплечий, с корявыми руками будто в рукавицах, жуя после выпивки рыбу, кидая кости под стол, сказал, не глядя ни на кого:
– Работная сила надобна. Лишний парень на судне – наш капитал… Берем!
– Ладно, лисый, я могу ковать, багры и якоря чинить! – сказал рыжему Сенька.
– А то еще краше! Берем в Астрахань…
– Когда снимаетесь с якорей?
– Сниматься не будем!
– Как же вы?
– Теперво сниматься толку нет!
Пристал монах:
– Толк рабам господь в голову склал, а кой в бока толкут, тот зоветца мукой-наукой…
– Теперево к Астрахани поехать – она самая и будет – мука!
– Пошто так?
– Васька У с-атаман Астрахань запер, ходу в нее нет.
– Скажи ему, Микола, – пристал еще мужик, худенький, в вотоляном кафтанишке, в лаптях, – скажи, колико нынче ехать, то в пути насад обмерзнет, а еще и царские заставы приставать зачнут…
– И зачнут! – сказал рыжий.
– По Волге, по нагорной стороне теперь ни кабака, ни двора харчевого, а виселиц не перечтешь… разинцев имают… – продолжал маленький мужик.
– Как же быть нам в Астрахани? – не унимался Сенька.
– Весной, молодец кузнец. Нынче зимуем… насады еще подойдут сюда… плавить по широкой воде зачнем караваном. Сказ весь… Наливай, старцы! – крикнул рыжий.
– Судьба, сынок, не кидать старика Наума! Пей, ешь да кости расправь… Ну, выпьем за твое долгое стоянье! – Наум налил Сеньке медный ковшичек вина.
– Пьем, дедушко!
Широко перед Саратовом острова покрыло водой. Волга угнала с берега от Покровок людей и торговые лари к Слободе в сторону Погана поля. Само строенье Покровок залило до половины срубов, а часовню за ним покрыло до креста.
По большой воде насады подвели к берегу Нового Саратова [393] . На берегу днем и ночью огни. Песни хмельных и трезвых людей круглые сутки не смолкают. До поздней ночи запах смолы, звон топоров по гвоздям, бьющим в доски, глухой стук конопаток. Крики судовых ярыг и голос рыжего мужика, начальника каравана:
393
Новый Саратов – Саратов основан в конце XVI в. на правом берегу Волги, затем в 1610—1613 гг. перенесен на левый берег. При царе Алексее Михайловиче город снова стал строиться на правом берегу и стал называться среди местного населения Новым Саратовом.
– Шевели работу – весна не спит!
По ночам у огней, ложась вздремнуть, бормочут и кричат труженики, пропивающие в кабаках Саратова скудный задаток, на кабальных условиях взятый за путь до Астрахани.
– Пьем! Не все нам горевать, а боярам пировать…
– Играй, портки, – рубаха в кабаке пляшет!
Сенька у огня в землянке на берегу Волги чинил багры, наваривал лезвия и обухи топоров, исправлял якоря-кошки, которыми с отмели стаскивают суда. Задатка он не брал, и рыжий мужик в дерюжном кафтане и красной рубахе часто, закинув под кафтан на спину руки, любуясь на Сенькину работу, говорил:
– Этакие руки с нищими пропадали, а?!
Насады подшили свежими досками, осмолили. Исправили железные скрепы, тогда Сенька сказал начальнику каравана, рыжему:
– Бери, хозяин, Наума и домрачея-старика!
– Куда им, и далеко ли?
– Науму в Астрахань к дочери, а иному старцу до Камышина.
– Скажи, пущай соберутся – завтра плавим караван!
Рано с зарей караван отчалил с песнями, со скрипом уключин. На головном насаде были Сенька, Наум и домрачей-старик. Домрачей тренькал на домре, припевая:
Вишь, кровь на полу —Голова на колу.!Руки, ноги врозь —Все хабары брось!Рыжий подошел и властно крикнул:
– Брось играть такую! На стороны глянуть страшно, а ты еще…
Караван проходил мимо горы Увек. У подножия горы стояли четыре рели [394] , на них по два трупа разинцев, из-под черного отрепья, когда-то бывшего платьем, белели кости повешенных скелетов.
– Нажми, товары-щи-и! – крикнул рыжий, и по Волге отдавалось эхо: ми-и-щи-и-и…
394
Рель – виселица об одном столбе.
Караван спешно угребал мимо горы, а Наум говорил, сидя на палубе насада:
– Увек-гора… сказывали старики, будто был тут в стародавние времена город татарской [395] … богатой, золотые деньги свои ковал, палаты имел каменные. Воевали – разрушили тот город, а нынче царские воеводы виселиц наставили… Борятинской черт!
– Не лги, старец! – оборвал рыжий Наума. – Не Борятинской, а Юрий Долгорукой… Поди-ко, вот, коли дрова да каши нам свари!
– Худые работнички! Не успели за дело взяться – кормить надо… – проворчал Наум и встал…
395
…город татарской…– Увек, существовавший в Поволжье во времена Золотой Орды (XIII—XV вв.). Сохранилось городище с кладбищем и следами окраинных построек и мастерских.
Домрачей, пощипывая струны, напевал:
Понедельник – он бездельник,День я пролежала-а…А во вторник-межидворникСто снопов нажала-а…Уж я в середу возила.В четверг молотила-а…Во субботу мерила,В барыши не верила-а!В воскресенье продала,Все до гроша пропила-а,Зелено вино пила,Буду еще пить.Била мужа старого,Буду еще бить!Растопырив дерюжинный кафтан, держа руки сзади под кафтаном, рыжий мужик похвалил домрачея:
– Вот это ладная песня! Только в одном лжет старой, что баба била мужа.
Проплыли село Мордово. Через шесть верст караван встал близ горы Ахматовой на отдых. Все собрались в кружок на носу, кто сел на чурбан, а кто и прямо на палубу. Наум сказал:
– Вдали опять рели чернеют, все атамана Разина работнички.
Рыжий, сидя на чурбане, расправляя заскочившую кверху красную рубаху, косясь на виселицы, покрестился, ответил Науму:
– А ты, кашевар, не гляди, а гряди и не суди; висят – значит, отработали. Скажи, о горе этой што слыхал?