Чтение онлайн

Именно в эти годы, при всеми осмеянном и оплеванном Хрущеве, Со- ветский Союз превратился в настоящую сверхдержаву. Успехи научно-тех- нического прогресса предопределили успехи промышленности. Экономичес- кий рост в конце пятидесятых составлял, по официальным данным, 15-16% в год. В эпоху "перестройки" мелькали сообщения о том, что статистика тех лет грешила преувеличениями, что фактически темпы роста не превы- шали 10-11%. Но и это огромная величина, никогда впоследствии не было у нас таких показателей. Причем достигались они не на крови и костях миллионов заключенных-рабов, не ценой голода в стране, как в сталин- ское время, а при скромном, но неуклонном росте общего уровня жизни. И в 1960 году на долю Советского Союза приходилась пятая часть про- мышленной продукции всего мира, тоже наивысшее значение за всю исто- рию (эта цифра подтверждается и современными публикациями). Сорок лет спустя, в разоренной России, которая производит где-то около двух процентов мировой продукции, все это звучит фантастически.

Но, может быть, лучшей характеристикой эпохи является то, что вре- мя "хрущевской оттепели" отмечено самым низким уровнем самоубийств за всю историю нашей страны.

Ни в коем случае не следует идеализировать пятидесятые годы! Тяго- тение к реальности не смогло пересилить изначальную неадекватность режима. Вновь нарастая, помешательство принялось добивать несчастное сельское хозяйство, вырезать коров, отбирать приусадебные участки, сеять кукурузу на севере, породив продовольственный кризис в стране и постоянную зерновую зависимость от Запада. Не отделаться от мысли: одна из причин катастрофы в том, что на биологии и сельскохозяйствен- ных науках "оттепель" сказалась в наименьшей степени. Эти отрасли ос- тались вотчиной сталинско-лысенковских шарлатанов, где голоса честных ученых глушились, а результатам их исследований не давали выхода в жизнь.

Но не отделаться и от другой мысли: успехи точных наук, получивших от "оттепели" наибольшие льготы, тоже в конце концов обернулись бе- дой. Они вскружили головы тогдашним правителям (прежде всего, конеч- но, эмоциональному Хрущеву), породили у них ощущение всесилия и все- дозволенности. Отсюда - фанфаронская программа партии, обещавшая построение "материально-технической базы коммунизма" за 20 лет. Отсю- да - усиление претензий на мировую гегемонию и новый рост конфронта- ции с Западом.

Полет Гагарина в 1961-м стал не только высшей, но и переломной точкой, за которой начался обвал. Уже в следующем, 1962 году грянул кровавый расстрел голодных рабочих в Новочеркасске, а Карибский кри- зис оледенил насмерть перепуганную планету ужасом всеобщей погибели. "Оттепель" закончилась.

Возможно, финал мог оказаться менее драматичным, но он был неизбе- жен. На переломе от пятидесятых к шестидесятым, на новом витке, в чем-то повторилась ситуация перелома от двадцатых к тридцатым. "Отте- пельные" годы еще раз подтвердили: огосударствление науки, при усло- вии сохранения достаточной ее автономии, может не только не препят- ствовать, но и способствовать прогрессу. В 1928-1930 годах сам факт подобной автономии сделался нетерпимым для мертвеющего режима. К на- чалу же 60-х уровень науки и степень ее влияния возросли настолько, что одной дарованной куцей автономии в чисто профессиональных вопро- сах ей самой становилось недостаточно.

Наша научно-техническая интеллигенция в эпоху "оттепели" не успела реализовать и малой доли своих возможностей, она лишь обозначила их. И сразу оказалось: с мощью более свободного интеллекта уже не справ- ляются неуклюжие сталинские механизмы управления экономикой, да и са- мой наукой. Так чересчур мощный двигатель грозит разнести примитивную силовую передачу. (Ситуация, которую при желании можно посчитать впо- лне соответствующей учению Маркса: возросшие производительные силы вступили в противоречие с устаревшими производственными отношениями.)

К началу 60-х прояснялось: для продолжения, тем более для ускоре- ния полета науки и всей страны в будущее необходимо интеллекту - соз- дателю всей реальной прибавочной стоимости - дать больше простора. Необходимы политические и экономические реформы.

Надо точно представлять себе реалии тех лет. Практически никто не желал отказа от социализма, не помышлял о переходе от общенародной собственности к частной, от планирования к предпринимательству. Ак- тивного диссидентского движения не существовало. (По свидетельству очевидцев, в 1961 году был момент, когда во всем ленинградском управ- лении КГБ не велось ни единого "политического" дела. Чекисты маялись от безделья и в поисках занятия напрашивались на проведение совмест- ных операций с уголовным розыском.)

Настроения и пожелания (отнюдь не требования!), возникавшие в сре- де интеллигенции и отраженные в творчестве тех лет, были весьма уме- ренны (и наивны). Они сводились к отстранению от принятия решений, конечно, не самой бюрократии, а только некомпетентных, невежественных ее представителей и к усилению влияния профессионалов. Но даже эти более чем скромные устремления режим, чьей социальной базой как раз и была бюрократическая бездарь, воспринял, как сигнал опасности. Как свидетельство того, что даже "оттепельные" послабления были ошибкой. Режим стал бороться за свое сохранение. Значит, предстояло погибнуть стране.

А ведь власть, не доверяя интеллигенции, боясь ее, в то же время вовсе не желала замедления научно-технического прогресса! Сейчас мало кто помнит о так называемой "косыгинской реформе", объявленной в 1965 году, вскоре после падения Хрущева. Если о ней и вспоминают, говорят только о ликвидации "хрущевских" совнархозов и восстановлении "ста- линских" отраслевых министерств. А ведь то была попытка, предоставив больше самостоятельности предприятиям, расшевелить их инициативу и сделать более восприимчивыми к новшествам, преодолеть торможение, ко- торое стало ощутимо в последние хрущевские годы. И совнархозы каза- лись нетерпимыми прежде всего потому, что, раздробив отрасли, мешали проводить единую, прогрессивную техническую политику.

Кто-то из публицистов связывал свертывание "косыгинской реформы" с событиями "пражской весны" 1968 года, перепугавшими советскую парто- кратию. Но фактически реформа захлебнулась уже в конце 1967-го. Это легко проследить даже по газетам того времени. Поток славословий к 50-летию революции потопил статьи о ходе реформы, и больше они уже не всплыли. Попытка дать больше свободы коллективам, не прибавив ее для отдельного человека, была обречена с самого начала и умерла, можно сказать, естественной смертью. Внешних толчков для этого не требова- лось.

Трагичной оказалась судьба поколения, родившегося в первые после- военные годы. Того самого, которое поэт Андрей Карапетян еще во вре- мена застоя назвал "самым за сто лет благополучным поколеньем". В пя- тидесятые и в начале шестидесятых эти дети и подростки не слишком разбирались в отливах, приливах, взвихрениях тогдашней политической и литературной жизни. Их главными, естественно сформировавшимися увле- чениями были наука и техника. Они стремились к образованию и связыва- ли с научно-техническим творчеством все планы и надежды, от патриоти- ческого служения родине до удовлетворения собственного честолюбия.

Талант и энергия этого многочисленного поколения были достаточно велики, чтобы на десятки лет обеспечить Советскому Союзу движение, по меньшей мере, вровень с Западом, чтобы протащить страну над предстоя- щим демографическим провалом, следствием падения рождаемости, усугуб- ленного "эхом войны", чтобы, наконец, создать надежную материаль- но-техническую базу, - конечно, не для построения коммунизма, а для разумных, цивилизующих реформ.

Они поступали в вузы в середине шестидесятых, когда разлом времен был еще для них почти незаметен. А выходили в жизнь в конце шестиде- сятых - начале семидесятых. Собственно, и не в жизнь, в наступавшее омертвение.