Харикл. Арахнея
Шрифт:
Служанка окончила своё дело.
— Мы не успеем заплести волосы [133] , — сказала она, — да к тому же тебе чрезвычайно идёт этот накинутый на голову цветной платок.
Клеобула взяла зеркало [134] и стала смотреться в него.
— Хорошо, — решила она, — надень только мне другие сандалии. Нет, не эти, пурпурные с золотом, а те, белые с красными лентами.
Едва Хлорис успела закончить, как доложили, что пришёл Софил с каким-то молодым человеком.
133
Стоит только взглянуть на женские головы античных статуй, чтобы убедиться в том, как разнообразно и с какой грацией и изяществом умели греческие женщины причёсывать свои волосы. Самым обыкновенным, самым любимым способом носить волосы было распускать их вдоль спины или же закручивать в изящный узел на затылке: спереди любили спускать волосы низко на лоб, ибо маленький лоб считался признаком красоты. Волосы большей частью придерживались всевозможными повязками из разных материй и кожи, нередко снабжёнными спереди металлической пластинкой, сетками или же надетым в виде чепчика платком. Нет сомнения также, что греческие женщины мазали себе волосы разными душистыми маслами и мазями и употребляли щипцы для завивки.
134
Зеркало состояло из круглой пластинки полированной бронзы или другого какого-нибудь металла без ручки или с ручкою, чрезвычайно роскошно украшенною, нередко также с крышкою. Ручки зеркал изображали большею частью фигуру Афродиты, этого идеала женщин.
— Если б Харикл! — шепнула Хлорис на ухо своей покрасневшей госпоже.
То был действительно он. Произошла сцена, которую не в состоянии изобразить ни кисть живописца, ни резец ваятеля, ни перо поэта.
— Я так и знал, что он будет тебе приятнее меня, — сказал, улыбаясь, Софил Клеобуле, — но не будем медлить. Пусть будет сегодня помолвка, а через три дня и сама свадьба.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Свадьба
Бросим беглый взгляд на приготовления к свадьбе [135] . Короткий срок, назначенный Софилом, не мог затруднить греческую невесту; напротив того, быть невестою в течение многих месяцев было вещью совсем необыкновенною в Греции. Приданое не требовало больших приготовлений. Как царская дочь Навзикая [136] по совету Афины заботилась об изготовлении брачных одежд для себя и для раздачи другим ещё прежде, чем ей выбран был супруг, так и в каждом греческом доме лежало их всегда множество наготове, в особенности у богатых, где всё было в избытке. Но, тем не менее в эти немногие дни на долю обеих сторон помимо церемоний помолвки и обычных жертвоприношений досталось немало-таки хлопот.
135
Брак в Греции был обыкновенно не столько делом склонности и любви, сколько делом расчёта. При той замкнутой жизни, которую вели греческие женщины, личные достоинства и красота могли иметь весьма ничтожное значение при выборе невесты. Вступая в брак, грек обращал главным образом внимание на состояние девушки, а также на её происхождение, так как гражданами признавались только дети, рождённые от брака гражданина с гражданкою. При торжественной помолвке, предшествовавшей каждому законному браку, происходило соглашение насчёт дававшегося невесте приданого. Женщина, приносившая мужу большое приданое, имела совсем не то положение, как женщина бедная, а потому нередко случалось, что государство или несколько граждан давали приданое дочерям бедных, но заслуженных граждан. Браку предшествовали жертвы, приносимые богам — покровителям брака. Брачное купание было второй церемонией, которую должны были исполнить перед свадьбою как жених, так и невеста. Воду для этого купания брали всегда из источника Каллирое (Эннеакрун). В день свадьбы проходил брачный пир, большею частью в доме невесты. На нём, против обыкновения, присутствовали тоже женщины. После пира, с наступлением сумерек, жених увозил одетую в праздничную одежду и закутанную с головою в покрывало невесту из её украшенного зеленью и цветами дома.
экипаже она садилась между женихом и дружкою, который избирался из числа друзей или родственников жениха. Среди пения гименея, звука флейт и радостных криков медленно двигалась свадебная процессия к также разукрашенному зеленью и цветами дому жениха. Мать невесты с брачным факелом, зажжённым у домашнего очага, шла за экипажем. В дверях дома жениха чету встречала его мать, также с зажжённым факелом. Молодых осыпали при этом разными лакомствами. Если не было брачного пира в доме невесты, то пир этот происходил здесь. Как символ плодородия брака подавались сезамовые пироги, то же значение имела и съедаемая невестою, по закону Солона, айва. После пира молодые удалялись в таламос, и здесь впервые открывала невеста своё лицо. Перед дверью таламоса раздавалось ещё раз пение гименея. В Греции существовал обычай делать подарки новобрачным, и следующие после брака два дня назначались для принятия этих даров. По истечении этих дней молодая женщина могла показываться без покрывала.
136
Навзикая — дочь феакийского царя Алкиноя и Ареты, покровительница Улисса, впоследствии супруга Телемака.
Харикл, уступая желанию своего отца, согласился поселиться пока в его доме. Покои женской половины были поспешно приведены в порядок и снабжены всем необходимым для принятия невесты и для устройства нового хозяйства. Дверь, богато убранная гирляндами из зелени и цветов, извещала прохожих о торжестве; а внутри повара и рабы были заняты приготовлениями к брачному пиру, который должен был отпраздноваться в обширном кругу родных и друзей обеих сторон. Даже сам Форион отступил от своих привычек и обещал быть на пиру, так как в числе приглашённых был и Пазий, только что просватавший свою дочь за Ктезифона.
В комнате Харикла Ман приготовил предназначенную для этого дня одежду: сотканный из тончайшей милетской шерсти хитон и ослепительно белый гаматион, который для настоящего торжества был выбран без обыкновенной пурпурной каймы. Рядом стояли нарядные полубашмаки, красные ремни которых застёгивались золотыми пряжками. Венки из мирта и фиалок тоже были приготовлены, два серебряные алабастра [137] поставлены были с драгоценнейшей мазью, присланной Софилом на случай, если бы Харикл захотел употребить её в этот день. Сам жених был ещё в купальне вместе с Ктезифоном, откуда и должен был отправиться за невестой.
137
Алабастер — грушевидный гладкий сосуд без ручек, употреблявшийся для сбережения дорогих ароматов.
Не меньше хлопот было и в доме Клеобулы. Солнце склонялось уже к закату, а брачный наряд всё ещё не был окончен. Клеобула сидела на стуле в своей, наполненной благоуханиями, комнате и держала в руках серебряное зеркало; Хлорис причёсывала её волосы, а мать вдевала ей в уши жемчужные серьги [138] .
— Поторопись, — сказала она нетерпеливо рабыне, — ты сегодня ужасно копаешься; смотри, ведь вечер уже близок. Пойди, Менодора, — приказала она другой рабыне, — и измерь длину тени на солнечных часах в саду.
138
Серьги делались или просто в виде кольца, или с подвесками самых разнообразных форм и самой изящной работы, с камнями и без камней. Запястья или браслеты, имевшие большей частью форму змеи, надевались как на нижнюю, так и на верхнюю часть руки, а также на ногу повыше щиколки. Ожерелья делались или из колец, соединённых в виде цепочки, или из массивного, закрученного в виде спирали кольца из бронзы или из благородного металла.
— У нас здесь есть водяные часы [139] , — возразила Хлорис. — Посмотри, сколько в них ещё воды, а она должна вся стечь ещё раз до заката.
— Эти часы, должно быть, неверны, — сказала Клеобула. — Теперь, вероятно, позже.
Но возвратившаяся Менодора объявила, что тень равняется только восьми футам и что до вечера времени ещё довольно.
Наконец Хлорис продела через густые волосы головную повязку и золотою булавкою прикрепила на затылке покрывало невесты, а Менодора застегнула белые ремни вышитых золотом сандалий. Затем, чтобы довершить наряд, мать вынула из ящика слоновой кости широкое золотое ожерелье, богато убранное драгоценными камнями, и имевшие форму змеи запястья. Клеобула взяла ещё раз зеркало и посмотрелась; ящики с платьями были заперты, и с девической робостью, хотя совсем с другими ощущениями, чем в день своего первого брака, стала она ожидать минуты, когда свадебная процессия придёт за нею.
139
Водяные часы имели, по словам Аристотеля, следующее устройство: это был пустой шар, сверху, вероятно, несколько приплюснутый. Наверху находилось для вливания воды отверстие, продолженное в виде короткого горлышка. Горлышко это закрывалось крышкою или пробкою. Внизу против горлышка находилось несколько маленьких отверстий, через которые вода медленно вытекала.
Из водяных часов вторично вытекла вся вода, солнце совершило уже свой путь, и в комнатах дома стало темнее. У богато украшенной венками двери дома, в сопровождении множества народа, остановился экипаж, запряжённый двумя статными мулами. Экипаж этот должен был отвезти невесту в её новое жилище.
Жених, отец его и Ктезифон, избранный дружкою, вошли в дом и, приняв из рук матери невесту, проводили её до экипажа; тут, закутанная с ног до головы в покрывало, она заняла место между Хариклом и Ктезифоном. Мать зажгла брачный факел, все последовали её примеру, и процессия тронулась при звуках флейты и весёлом пении гименея к дому Софила.
Здесь, по древнему обычаю, брачная чета при входе была встречена символическим дождём из лакомств и мелких денег, затем прошла в парадно освещённую залу, в которой с одной стороны были приготовлены ложа для мужчин, а с другой — сиденья для женщин. Но когда были съедены свадебные пироги и полночь уже приближалась, тогда мать Клеобулы провела новобрачных в тихий таламос; перед его закрытой дверью раздалось ещё раз громкое пение гименея, и, может быть, никогда ещё этот бог не носился над брачным покоем с чувством большего удовольствия.
Георг Эберс
Арахнея
I
Глубокая тишина царила над водой и на зелёных островах, которые, подобно оазисам, подымались из сверкающих вод. На самом большом из этих островов пальмы, серебристые тополя и сикоморы бросали уже удлиняющиеся тени, тогда как косые лучи солнца золотили их тёмные вершины и освещали тростниковые заросли у самого берега. Вереницы больших и малых птиц проносились высоко под сводом тёмно-лазоревых небес; изредка пеликан или пара диких уток с коротким отрывистым криком опускались на сочную зелень зарослей, но звуки эти как бы сливались с природой и тотчас же пропадали в вышине или в чаще кустов. Немногие из прилетавших птиц достигали городка Тенниса, окружённого со всех сторон водами разлившегося Нила в 274 году до Р.X. Казалось, будто сон или какое-то оцепенение сковало уличную жизнь жителей этого городка; на улицах почти не видно было людей, а немногочисленная кучка носильщиков и матросов, работающая на кораблях и лодках, исполняла свою работу тихо, без слов, измождённая жарой и тяжёлым трудом. Даже дым, поднимающийся над некоторыми зданиями, и тот, казалось, нуждался в отдыхе и лениво, медленно стлался над плоскими крышами. На маленьком островке, лежащем наискось от гавани, господствовала та же тишина. Тенниты называли его «Совиным гнездом», и ни они, ни правительственные чиновники второго царя из династии Птолемеев не посещали его без уважительных на то причин. Чиновникам даже не дозволялось вмешиваться в дела обитателей острова, принадлежавшего уже несколько сотен лет семье корабельщиков. Хотя и подозревавшаяся в пиратстве, семья эта, однако, со времён Александра Великого пользовалась правом свободного убежища, дарованным представителю этой семьи великим мировым завоевателем за своевременно оказанную ему помощь маленькой флотилией судов владельца острова при осаде Газы. Ещё в царствование первого Птолемея решено было отнять у владельцев острова эту привилегию за неоднократные морские разбои, но решение это не приводилось в исполнение. И только в последние два года началось опять расследование поступков главы семьи — Сатабуса; с тех пор он, его сыновья и его корабли избегали Тенниса и египетского побережья. На самом берегу «Совиного гнезда», как раз напротив городка, стояло жилище обитателей острова. Оно было когда-то солидным и внушительным зданием, но теперь казалось предназначенным к разрушению, за исключением средней части, лучше сохранившейся, нежели боковые, походившие на развалины. Первоначально крыша над всем длинным зданием состояла из пальмовых веток, покрытых илом и дёрном; теперь уцелела она только над средней частью; с боковых же дождь, довольно частый на северо-востоке нильской дельты, давно уже смыл ил и землю, а ветер развеял их, как пыль.
Когда-то здание было настолько обширно, что вмещало всех многочисленных членов семьи и большой запас всякого добра и товаров; теперь же разрушающиеся помещения были давно необитаемы. Только из отверстия в крыше над серединой здания подымалась тонкая струя дыма, указывавшая на весьма скромный огонь. Для чего он был разведён, об этом можно было узнать тотчас же: перед раскрытой дверью сидела старуха и щипала трёх уток. Невдалеке, по-видимому не обращая на неё никакого внимания, стояла молодая девушка, прислонившись к стволу низкого, ветвистого сикомора. Она приехала сюда в узком челноке, спрятанном теперь в тростниках. Лишившись рано матери, эта красивая молодая девушка часто приезжала к старой Табус за советами, за гаданием и, в случае надобности, помочь старухе по хозяйству, потому что эта старая обитательница острова была очень близка Ледше, дочери известного корабельного владельца в Теннисе, а когда-то была ещё ближе. Теперь молодая девушка молча предавалась мечтам, то полным сладостных воспоминаний, то пугливых опасений и страстных ожиданий. Прохладный ветерок, вдруг поднявшийся над водой, как бы пробудил её; она отложила в сторону клубок и иглу, которой чинила сеть, и подошла к берегу. Её взгляд переносился с белого большого дома в северной части города на гавань и на многочисленные суда, приближающиеся к пристани, среди которых её острый глаз различил прекрасный корабль с пёстрым парусом. Глубоко вдыхала она прохладу, предвестницу солнечного заката.
На всей окружающей природе начало отражаться приближение ночи. Едва только солнце стало медленно исчезать на западном горизонте, как чудные явления стали сменять друг друга. Сперва над закатывающимся солнечным шаром поднялся как бы веер, сотканный из бесчисленных ярко горящих лучей; подобно исполинскому хвосту золотого павлина, украсил он на несколько минут тёмно-синий небосклон. Затем угас блеск светящихся перьев, солнце закатилось, оставив за собой как бы пурпурный плащ, затканный золотыми нитями и мало-помалу переходивший в тёмно-лиловые тона. Но это великолепное зрелище не привлекло внимания девушки. Она, правда, заметила, что исчезающее светило бросило розоватую тень на богато расшитый парус большого корабля, что его позолоченный нос ярче заблестел, и как рыбачьи лодки стали одна за другой входить в гавань, но она на всё кидала лишь рассеянные взгляды. Какое ей было дело до бедных рыбаков Тенниса? А блестящий корабль, принадлежавший правительству, лично ей не мог ничего ни привезти, ни отнять. Ожидалось прибытие эпистратига (проконсула всей провинции). Но что ей за дело до него и до всех тех изменений, которые, как предполагали, он введёт в управлении области и о которых отец с такой горечью отзывался перед своим отъездом? Её думы были совсем о другом, а пока она смотрела, приложив руку к сильно бьющемуся сердцу, на городок, горевший огнями заката, в доселе тихой окружавшей её природе началось необыкновенное движение.